Да что с ней такое?!

Разобраться бы, поговорить с кем-то отстраненным, чтобы прекратить это безумное подчинение… Но Фрида поймала себя на том, что прекращать вовсе не хочется. Да и разбираться тоже. Спокойно констатировала, что готова рядом с ним на все, готова быть той самой игрушкой, что получает удовольствия не меньше, чем сам Густав. Готова переступить грань. Пусть делает с ней все, что хочет, она вытерпит любую боль, любое унижение, только чтобы снова быть в его руках.

Мало того, сама боль желанна, без нее секс уже неинтересен, либо сначала боль, потом секс, либо вместе.

Она сидела и вспоминала, как все начиналось. Густав скрывал лицо под маской, пока не приучил ее к тому, что удовольствие и боль неразделимы. Теперь приучал, что неразделимы удовольствие и унижение, что ловить кайф можно не только от флоггера или зажимов на сосках, но и от положения рабыни, когда ты полуголая, а в двух шагах сосед, который может увидеть, но нарушить приказ нельзя и приходится стоять, дрожа от мысли, что сосед увидит.

Если бы кто-то еще пару месяцев назад до похода в подпольный клуб садомазо и знакомства с Густавом сказал ей, что одно обещание превратить ее в сексуальную игрушку может возбуждать, рассмеялась в лицо. Фрида всегда была независимой и гордилась этим, почему же теперь она жаждет стать послушной рабыней? Чем околдовал ее Густав, какие неведомые ей самой силы и желания разбудил? Что еще кроется в ее душе, от чего можно сойти с ума?

Фрида чувствовала себя беспомощной… перед собственными желаниями, доселе ей неведомыми и просто разнузданными. Желать мужчину вот так, как она желала сегодня — до того, чтобы просить разрешение прикоснуться, взять в рот его член? Это ли не сумасшествие? Но Фрида понимала, что, если вечером снова придется вымаливать, она будет это делать. И чем дальше, тем сложнее от этой зависимости избавиться, даже перестать о ней думать невозможно.

Немного успокоиться помогла мысль, что, если и впрямь отделить работу от секса, все будет в порядке. В офисе она толковый руководитель, а за порогом его дома пусть будет сексуальной игрушкой. Так лучше для обоих.

— Да, я сексуальная игрушка, которую можно брать где угодно, хоть в духовке!

От воспоминания о духовке и несостоявшемся пироге стало смешно. Фрида расслабилась, глубоко вздохнула и смогла наконец двинуться дальше.

До вечера она старалась о своей новой роли не думать, решив непременно обсудить с Густавом положение вещей. Она согласна на все, но только в определенное время и не в ущерб работе. Ей нужна работа, оставаться только резиновой куклой не готова. Густав должен понять это. Обязательно поймет.

За день она с десяток раз внимательно оглядывала себя в зеркале и бессчетное количество просто косила глаза, пытаясь понять, выглядит ли как сексуальная игрушка. Наверное, выглядела, потому что ни один мужчина не пропустил, развивая косоглазие. Ей вежливо уступали дорогу, оглядывались и даже попытались познакомиться. Какой-то горячий южанин всучил визитку, умоляя позвонить.

Визитку она выбросила в ближайшую урну, но для себя поняла, что, согласившись с ролью сексуальной игрушки всего для одного мужчины и на определенное время, вмиг стала притягательна остальным. Чудеса!..

Чудес не было: женщин, получающих удовольствие от минета, мужчины нюхом чуют, интуитивно выделяют из толпы и предпочтут любым холодным красавицам, даже если сама любительница минета красотой не блещет.

Четко разделить работу и игры оказалось трудно, весь день мысли занимал секс, а вот к вечеру напротив — работа.

Просто Фрида наконец узнала об исчезновении Петры и треволнениях друзей. Минет с Густавом отодвинулся на второй план, никуда не денется, тем более, он позвонил и сообщил, что будет дома в шесть, приказал не опаздывать. Тогда и поговорят, она скажет, что готова быть чем угодно, но только когда это не мешает остальной жизни. И голышом посреди дома в присутствии соседей стоять не будет. Их отношения это их отношения, то, что она сексуальная игрушка, должен знать только он.

И все-таки, достав из холодильника в офисе банан, воровато огляделась, словно ее мог кто-то увидеть, и принялась вылизывать, тренируя язык.

Но и дело не забыто, это не ее собственная работа, но дела друзей.

Позвонила Вангеру, расспросила о Петре, предложила поговорить с Флинтом.

— Даг, это не ради выкупа. Сколько дней ее нет?

— Два, третий.

— Бритт не ночевала дома по неделе, правда, я знала, что она жива. Может, у Петры просто что-то с телефоном?

Говорила и сама не верила в то, что говорит. Однажды так пропала Линн, оказавшись у банды Торстейна. Если бы не собственная находчивость и самообладание девушки, ее труп не скоро выловили в заливе. Тех, кто видел подвал и пытки, в живых не оставляли. Вернее, таких просто не существовало: пытки не оставляли шансов выжить.

Очень не хотелось думать, что и Петра куда-то вот так влипла. Петра не Линн, она бить бандиту ногой в ухо не станет и удирать с риском для жизни тоже.

Фрида взялась за телефон и обзвонила всех, кто мог хоть что-то знать о Петре и ее последних друзьях. Оказалось, что все уже осведомлены, по цепочке передал Ларс. Но никто ничего не знал и не слышал даже намека.

Набрала телефон Андреаса Флинта. Тот не обрадовался, но говорил сдержанно.

Петра пропала три дня назад, просто уехала, и все. Прислала сообщение, что вот-вот сядет мобильный, как только удастся его зарядить, перезвонит. Куда и с кем уехала, неизвестно.