Проехали Мариамполь. До Каунаса оставалось меньше сорока километров. Мимо проносились длинные колонны грузовиков, направлявшиеся в сторону фронта. Разведчики всё ещё были одеты так, как при переходе линии фронта. Им хотелось показаться в таком виде в штабе, а заодно и сохранить на память одежду, которая столько дней служила им камуфляжем. Чтобы убить время, Тамара с Наташей весело обсуждали план вечеринки, которую они устроят по случаю счастливого возвращения. Тони умолял их подождать до его выздоровления, когда ему можно будет и выпить по-настоящему, и потанцевать, в противном же случае он умрёт от огорчения. Тамара, по обыкновению, подтрунивала над ним, уверяя, что его подстрелил тот самый немец, которого он уложил прикладом. Как видно, немец очухался раньше положенного — вот и подарил ему пулю па память.

Все сочувствовали Генрику, поскольку это было уже третье его ранение в сорок четвёртом году. А Генрик, хотя нога у пего была как в огне, отшучивался, говоря, что это лишь должок, который он обязательно должен оплатить. Мысленно он уже подбирал слова для рапорта, который через каких-нибудь полчаса отдаст руководству разведотдела. Думая об этом, он чувствовал, как безудержная радость переполняет его сердце, особенно после того, как встречавший их капитан рассказал ему о нетерпении, с каким в штабе ждут их возвращения. И было от чего радоваться: все вернулись живыми, задание по мере сил выполнили, с собой имели немаловажные документы и сведения. Всё это настраивало Генрика на радостный лад. Тамара и Наташа, прижавшись друг к другу, с разрешения командира затянули популярную на фронте песню, остальные подхватили. Машина промчалась по улицам

Каунаса, свернула в один из переулков и наконец въехала во двор знакомого дома.

Шесть недель тому назад другой грузовик отвозил их отсюда на аэродром. Теперь они возвратились. Один за другим выпрыгивали из кузова. Тони вынесли на носилках, помогли сойти Генрику, который, опираясь на суковатые палки, заменявшие костыли, счастливыми глазами искал вокруг знакомые лица. К нему направлялся заместитель начальника отдела с несколькими офицерами. Генрик поднёс руку к козырьку немецкой фуражки:

— Товарищ полковник…

Он не успел докончить. Полковник стремительно обнял его и, повторяя: «Генрик, Генрик…» — целовал, сжимая всё крепче и крепче. Затем он попал в объятия других встречавших. То же происходило с Андреем, Сергеем, Тамарой и остальными разведчиками. Все что— то одновременно говорили, о чём-то расспрашивали, целовали друг друга, как будто не виделись много-много лет. А ведь их разлука продолжалась всего только полтора месяца! Но из вражеского тыла возвращается далеко не каждый…

Затем их торжественно провели в здание. Лишь Тони увезли в больницу. Поначалу хотели прихватить туда и Генрика, но тот категорически отказался, попросив прислать врача сюда, в штаб. Все собрались в одной комнате. Генрик с Андреем по очереди рассказали о своих приключениях со времени последней операции с «мерседесом» и до перехода фронта. На лицах собравшихся было написано удивлённое восхищение. Лица пришельцев с той стороны всё ещё носили следы лихорадочного возбуждения, были исхудавшими, тёмными от пыли и ветра и выражали нечеловеческую усталость. Полковник запретил их утомлять дальнейшими расспросами, приказав приготовить баню, чистое бельё и постель, прислать парикмахера. Он попросил остаться только Генрика, которому прибывший врач сделал перевязку ноги. У Генрика не хватило сил даже дойти до кабинета полковника. Его внесли туда на руках. Там уже находились Андрей с Сергеем. Генрик расстегнул мундир, достал из внутреннего кармана толстый пакет с документами, картами, схемами и передал полковнику. То же сделал и Андрей.

После бани, в чистой постели и тихой комнате, Генрик проспал почти сутки. Докучала лишь рана: поднялась температура, а с ней пришли и разные сны — хорошие и плохие. Он проваливался куда-то в тёмную пропасть, а парашют никак не хотел раскрываться. Генрик просыпался в холодном поту, но спустя мгновение опять погружался в сои. Ему снилось, что он снова очутился в Борецкой пуще, увидел шоссе, сидел в засаде, стрелял, а потом всё изменилось, и он уже брёл не спеша прекрасным зелёным лугом.

Его не будили, так как знали, что сон для него теперь — лучшее лекарство.

Когда он проснулся, то не сразу понял, где находится. Он чувствовал себя хорошо отдохнувшим, только рана в ноге продолжала гореть. Попробовал встать. В это время в комнату заглянул один из офицеров и, увидев, что

Генрик не спит, приоткрыл дверь пошире. И тотчас же пулей влетел Эдек и со смехом и слезами бросился брату на шею. Они замерли без слов, прижавшись друг к другу и забыв на мгновение обо всём на свете. Затем Генрику опять пришлось рассказывать о своих похождениях в борецких лесах. Эдек слушал как зачарованный, с раскрытым ртом.

Воспоминания были прерваны голосами в коридоре. В следующую секунду дверь раскрылась настежь, и па пороге появились Тамара и Наташа с букетом невесть где раздобытых цветов, а за ними — остальные разведчики. Генрик даже не сразу узнал их: такие все были бодрые, принаряженные и радостные. Тут же они сообщили ему о самочувствии Тони, дела у которого быстро шли на поправку.

— Слушай, Генрик, — с серьёзным выражением лица обратилась к нему Наташа, — прошу тебя, выздоравливай скорее. Помни, что на нашем вечере первый танец ты танцуешь со мной. Ведь ещё в пуще ты обещал провести меня в полонезе, как-никак это ваш национальный танец.