Шрифт:
Большинство камер было открыто. Они всматривались в выцарапанные ногтями на оштукатуренных стенах фамилии, в чёрточки, видневшиеся рядом с ними, которые обозначали время, проведённое в заключении…
Затем спустились в подвальные казематы. Где-то рядом должно было находиться место казни. Подсвечивая себе фонариками, узким коридорчиком они вышли в большую комнату, где пол вокруг разбитого стола был засыпан засохшими цветами. Рядом находилось помещение поменьше с водопроводными кранами, отверстиями для стока в полу, со стенами, обложенными маленькими плитками чёрного кафеля. Теперь здесь явно чего-то недоставало.
Генрик снял фуражку, то же сделали и остальные. Он вынул из стены одну плиточку и взял её на память. В молчании все вышли на улицу. Огромные ворота, качаясь на ветру, издавали неприятный скрип.
4
Победу праздновали в Каунасе. Несколько дней подряд длилось веселье с воспоминаниями о прожитом и планами на мирное будущее, теперь уже становившееся реальностью. Наступивший мир изменял всю их жизнь.
Несколькими днями позже заместитель начальника отдела приехал в Мураву и приказал собрать личный состав всех разведгрупп. Пришли все — радостные, принаряженные. Широкую площадь заливало солнце. Здесь уже находилось несколько легковых машин, доставивших офицеров разведки. Бойцы стояли, выстроившись в две шеренги. Командовал всем полковник.
На площадь вкатилось два лимузина. Маршал Василевский в сопровождении группы генералов направился к разведчикам. Полковник подал команду «Смирно!» и отрапортовал маршалу. Маршал Василевский тепло приветствовал разведчиков.
На площади установилась тишина, нарушаемая только порывами ветра и звенящими в лазури неба голосами жаворонков. Чётко выговаривая каждое слово, генерал Алёшин читал приказ о присвоении офицерских званий. Одна за другой назывались фамилии. И вот:
— «…присвоить звание «старший лейтенант» Мерецкому Генрику Альбиновичу…»
Прочитав приказ до конца, генерал подал команду:
— Старший лейтенант Мерецкий, выйти из строя!
Генрик остановился перед маршалом. Генерал снова начал читать:
— «Приказом командующего фронтом за проявленную доблесть в боях с фашистскими захватчиками наградить орденом Красного Знамени Мерецкого Генрика Альбиновича…»
Маршал вынул из открытой коробочки поблёскивающий золотом и пурпурной эмалью орден, прикрепил на грудь герою и пожал ему руку. Генрик тихо произнёс в ответ: «Служу Советскому Союзу!» Кровь, от волнения ударившая ему в голову, не давала расслышать произносимых в его адрес поздравлений. Автоматически он сделал поворот и вернулся в строй, крепко сжимая в руке удостоверение о награждении. Краешком глаза Генрик ежеминутно посматривал себе на грудь.
Награждены были и другие разведчики.
После окончания церемонии официальная обстановка сменилась непринуждённой беседой. Все окружили начальство. Маршал расспрашивал разведчиков о планах на будущее. Тамара с Наташей обратились к нему и генералам с просьбой прийти на вечер, который их группа устраивала ещё согласно уговору в Борецкой пуще. Приглашённые, пожелав им хорошо повеселиться, поблагодарили, но отказались. У командования ещё было слишком много неотложных дел.
Вечеринка собрала гораздо больше участников, чем ожидалось. Верховодил всем весёлый и живой как ртуть Тони. Он прошёлся с Тамарой в польке так, что пыль столбом стояла, потом один пустился отплясывать трепака. Ну и конечно, не обошлось без тостов: за Победу, за награды, за Борецкую пущу…
5
Наступило, по мнению Генрика и Эдека, время возвращаться в родные края. По этому вопросу они и пошли посоветоваться с полковником. Их намерение не вызвало у него удивления. Задание, возлагавшееся на них, было выполнено. С Эдеком всё обстояло просто: оформление его демобилизации и возвращение в Сувалки было делом двух дней. С Генриком же разведотдел расставаться не хотел. Полковник предложил ему остаться на постоянной службе, поступить в военное училище. Но Генрик считал, что его место в новой Польше, что там он теперь нужнее. Правда, наскоро и не до конца залеченные раны всё ещё давали о себе знать, но он на это особого внимания не обращал. 15 мая 1945 года Эдек отправился в свою родную Немцовижну, где уже находился отец. Генрик тем временем исполнял последние формальности, связанные с переводом в польскую армию.
В Сувалки он поехал вместе с советскими офицерами на их автомашине. Уже подъезжая к знакомым местам, Генрик почувствовал, как у него сильнее забилось сердце. Он попросил, чтобы машина шла медленнее. Когда из-за холма вынырнула старая крыша больницы, он показал своим спутникам то место, куда его доставили в прошлом году; неподалёку, по левой стороне, зияло пустыми глазницами обгоревших окон здание гестапо.
Ему хотелось прямо сейчас, сию минуту выскочить из машины и броситься в объятия первого попавшегося прохожего, чтобы рассказать ему, другим, всему городу обо всём, что переполняло его сердце в эти минуты.
Они остановились перед домом Мадоньских. Кристина уже знала о его возвращении. Они поздоровались довольно сдержанно и несмело. Слишком много было свидетелей их встречи. Позже он отправился в город. По тем самым тротуарам, по которым во время войны пробегал украдкой, он теперь шёл гордо и свободно.
Шёл и ласкал взглядом знакомые дома, башни костёлов, парк, оголённый, без ограды, — весь этот родной, любимый город. Почти вбежал в старое здание гимназии. Те же с трудом открывающиеся двери, тот же коридор, классные комнаты. Волнение перехватывало ему дыхание. В глазах у него стояли все те, кто беззаботной шумливой ватагой заполнял эти классные помещения до 1939 года. Многих из них уже не было в живых, и их могилы были рассеяны по всему свету. Сегодняшние ученики и их преподаватели с удивлением смотрели на советского офицера, который с фуражкой в руке в задумчивости брёл по коридору, погруженный, видимо, в воспоминания. Старый седой учитель Томаш Иодоховский внимательно приглядывался к чем-то знакомой фигуре офицера. Увидев его, Генрик бросился ему в объятия. Глаза обоих были полны слёз.