Бакмастер несколько секунд молчал, постукивая пальцами и обдумывая услышанное, потом перевел взгляд на Боддингтона.

— Итак, перескажите вкратце, что нам известно.

Боддингтон сверился с пометками в блокноте.

— Записи из особняка на Трент-парк таят в себе много интересного. Немецкие генералы поразительно откровенны в речах — им и в голову не приходит, что мы слышим каждое слово. Несколько недель назад у них зашел разговор об этом типе, Маркусе Килиане. Всех подробностей мы не знаем, но его отец был героем прусской войны. Он родом из богатой баварской семьи, аристократ, голубая кровь и все такое.

— Возраст? — осведомился Бакмастер.

Боддингтон перелистнул страницу.

— Точно неизвестно, сэр, вероятно, слегка за сорок — довольно молод для полковника.

— Не понимаю, что в нем такого значительного, — заметил Бакмастер. — Поясните, пожалуйста.

— Насколько мы можем судить, полковник Килиан в каком-то отношении воплощает понятия вермахта о жизненном успехе — ведь сам Гитлер обратил на него внимание.

— Должно быть, потому, что у парня есть все то, чего нет у самого Гитлера, — хмуро буркнул Бакмастер.

— Так точно, — согласился Боддингтон. — Первым наставником Килиана был фон Тресков. Оба они выходцы из одной среды. Служа под его началом, Килиан и привлек к себе внимание Гитлера. Очевидно, Килиан был против войны и считал, что Германии в ней ни за что не выиграть, особенно если американцев убедят примкнуть к союзникам. Мы знаем, что фон Хольтиц зашел в подобных убеждениях настолько далеко, что даже сообщил силам политического Сопротивления о готовящемся немецком вторжении во Францию, — но только недавно нам стало известно, что скорее всего посредником между фон Хольтицем и подпольем стал именно Килиан. Несмотря на аристократическое происхождение, в нем есть простая жилка.

— Простая жилка?

— Да, сэр. Умение ладить с обыкновенными людьми. Как командир он неизменно добивался успеха, даже когда остальные подразделения начали уступать Красной армии.

— И вы хотите сказать, что сейчас этот отважный и прославленный герой вермахта впал в немилость?

— Так точно, сэр. Он, среди немногих прочих, отказался подчиниться прошлогоднему приказу Гитлера: немедленно расстреливать всех офицеров из числа пленных красноармейцев. Большинство немецких военачальников исполняют приказ, потому что боятся обвинения в измене. Однако некоторые, как фон Тресков и Килиан, отказались. — Боддингтон оторвал взгляд от заметок. — Судя по всему, Килиан проявил неповиновение и в других областях. Например, наотрез отказался приказывать своим людям казнить женщин и детей — ни при каких обстоятельствах. Он имел очень могущественных покровителей в лице фон Трескова, Канариса и даже фон Хольтица. Тем не менее его отозвали из действующей армии и определили на кабинетную службу в абвере. Для прирожденного солдата вроде Килиана это наверняка тяжкий удар.

Боддингтон вздохнул.

— Как бы там ни было, сейчас он лишь один из винтиков аппарата разведки. Судя по отчетам, работает Килиан чертовски хорошо — но, надо полагать, сохнет от скуки в медвежьем углу, вдали и от Берлина, и от военных действий.

— Ясно. — Бакмастер положил руки на стол по сторонам от фотографии Жаворонка. — Каким образом он попал под бдительное око нашего Французского отдела?

— Видите ли, сэр, — начал Боддингтон, — Килиана поместили под крылышко контр-адмирала Канариса, который, как нам стало известно, втайне недоволен нацистским режимом. Наши подразделения сумели извлечь кое-какую пользу из информации, которую он «случайно обронил» так, чтобы та попала в политическую сеть Сопротивления.

— Хотите сказать, Килиан обрел родственную душу?

— Немало найдется таких, кому не нравится путь, каким Гитлер ведет Германию. И хотя Килиан не возражает против самой войны — он верный солдат, — нам кажется, он настроен резко против нацистской идеи. Он мог бы стать одним из тех, кто поможет нам уничтожить систему изнутри.

Бакмастер вспомнил, что на одиннадцать часов у него назначена встреча. Осталось всего десять минут.

— Канарис забирает Килиана из ссылки и везет в Германию и Париж… Информация точная?

— Наш агент, Просперо, это подтвердил, сэр.

Бакмастер повернулся к Бурне-Паттерсону, автору смелого замысла.

— Так мы просто-напросто бросаем эту молодую особу на пути Килиана… и что потом? Ждем, что получится?

Глава оперативного отдела заморгал.

— Не спорю, затея дерзкая и не похожая на обычные наши секретные операции. Однако попробовать стоит. Этот человек, если мы правильно понимаем, изнывает от обиды и недовольства. Кроме того, Париж не такая уж горячая точка, так что у него будет уйма свободного времени. И он холост и одинок. — Бурне-Паттерсон пожал плечами. — Полагаю, таким образом нам удастся получить выход на Канариса и фон Трескова… возможно, через абвер в гестапо. Кто знает, быть может, мы сумеем поспособствовать устранению Гитлера, если дойдет до того. А роль Жаворонка будет состоять в том, чтобы держать нас в курсе. Если повезет, она даже сможет работать посредником между Берлином и Лондоном.

— Если, если, если… — проворчал Бакмастер. Все промолчали. — Боддингтон?

— Я согласен с капитаном Джепсоном. Жаворонок наполовину немка, наполовину француженка. Плюс красавица. Все, что нам остается, — создать благоприятную ситуацию.

— А кто будет осуществлять ее поддержку? Кто сумеет быть достаточно близко? Не стоит рассчитывать, что она тайком протащит во французскую штаб-квартиру рейха радиопередатчик!

Боддингтон натянуто улыбнулся, хотя было видно, что ему не смешно.