Да. У Люка есть сын.

Эхо восемь, и я уверена, что он не биологический ребенок Люка, потому что он темнокожий. Но Рэймонда сейчас здесь нет, а няня Эхо, пожилая женщина по имени Хейли, и она не тот человек, у которого можно спросить об этом — особенно потому, что Эхо, как правило, всегда с ней.

Я поворачиваюсь к Лане, которая разгадывает кроссворд в Нью-Йорк Таймс за кухонным столом.

— Это все, что они сказали? Рукопись?

Она кивает, не поднимая головы.

— Угу.

Когда я позвонила Лане позапрошлой ночью, она примчалась, но мне кажется, что она думает, будто я серьезно сошла с ума.

— И ты сказала, что Рэй перезвонит им?

Она кивает.

— Ей. Она сказала, что ее имя Ребекка.

Я кусаю губу, и поворачиваюсь, в поисках чистящего набора для плитки. Плитка довольно чистая, но может быть и чище.

Подняв взгляд, Лана ухмыляется.

— Ты и чистка плитки? Хочешь поговорить?

Я качаю головой.

— Ради всего святого, не чисть плитку. Разве Хейли не сказала, что домработница придет через несколько часов?

— Сказала.

Лана толкает меня рукой.

— Или погуляй. Разузнай что-нибудь. Поищи.

Я проверяю радионяню Эхо, в миллионный раз, задаваясь вопросом, усыновил ли его Люк.

— Ладно. Пойду. — Я поворачиваюсь к выходу их кухни. — Лана?

Она поднимает взгляд.

— Да?

— Спасибо еще раз. Для меня это многое значит.

Она выгибает бровь и как обычно, я не могу прочитать ее выражения лица.

— Я рада, что могу помочь, Леа.

Дом большой. Очень большой. Думаю, шесть или семь тысяч футов. И в этих комнатах он везде. Частички его, что я не видела прежде. Гитара на террасе. Три запыленных компьютера в гостевой комнате. Курительная трубка в ванной, забитая марихуаной. Но я не видела его комнату. Рэймонд устроил его в редко используемой комнате для гостей. Я думаю, что это его комната в конце коридора, потому что она единственная, чья дверь всегда остается закрытой.

Я брожу в библиотеке, до потолка наполненной книгами. Большой стол, большое кресло как королевский трон. На нем лэптоп, блокнот, ручки, цитата в рамке: «Не бойтесь совершенства. Вам его не достичь» [1] . Задаюсь вопросом, что она значит для него. Я записываю ее в блокнот на своем iPhone.

Иду дальше по коридору, который ведет к спальням, пустые стены отражаются в моих глаза, я заглядываю в полуоткрытую дверь.

Как я и думала: комната Эхо. Она декорирована старыми бейсбольными картинками, большую часть комнаты занимает огромная кровать с темно-синим покрывалом. Остальное пространство занимают книжные полки, большой надувной пингвин и комод с рамками фотографий Люка и Эхо.

С рыболовными снастями в руках. Улыбающиеся с вершины горы. Сидящие с тортом на дне рождении. Я изучаю лицо Люка на каждом фото. Его улыбка такая расслабленная. Щеки выглядят полнее. На фото с рыбой, его волосы длиннее и развеваются на ветру.

На столе, на клочке бумаги, небрежным почерком в левом углу написано: Эхо.

Люк воспитывал его? Хотел спасти ребенка от собственного опыта? Я провожу рукой по столу из вишневого дерева, очевидно новому. Эхо очень любим, бьюсь об заклад, Люк сделает для него всё что угодно.

Медленно повернувшись, смотрю на черно-белые бейсбольные карточки на стенах. Изображения встряхивают мою память, и я думаю о тете Шелли. Какое-то время, она патронировала ребенка. Я помню, что ходила с ней выбрать кое-что для оформления его спальни. Это был бейсбол, так же, как и здесь.

В груди зарождается жар, он поднимается по плечам, к горлу и достигает щек. Я хватаю ртом воздух, в голове начинает гудеть. Слезы застилают глаза.

Имя того мальчика было Лукас. Я помню, что видела его один раз, когда они с Шелли выходили из кинотеатра, а мы с сестрами заходили.

У него были темные волосы и карие глаза.

Я шепчу:

— Чёрт.

Я лежу в кровати Эхо, зарывшись лицом в подушку и плачу.

Лукас

Я был в сознании и на протяжении некоторого времени бесцельно смотрел на радионяню, которая находилась на картонной коробке у изголовья кровати. Я ожидал, что кто-то войдет, но никто так и не пришел. Иголка была воткнута в вену, на уровне внутренней стороны локтя, создавая неприятные ощущения и заставляя думать, что я нахожусь в больнице после того, что произошло с Шелли, поэтому приподнявшись, я вытаскиваю иглу. После этого, пытаюсь сидеть спокойно, ожидая, когда мысли прояснятся, и в руках уймется болезненная пульсация.

Я не видел, насколько серьезными были раны на руках, они скрыты толстым слоем бинтов, но понемногу ко мне начинают возвращаться воспоминая. Я смутно помню, как кто-то говорил про мои раны, вроде в тот момент я находился в операционной. Скорее всего, оперировали левую руку, потому что она болит сильнее всего.

Мои руки лежат на подушках, что вселяет в меня ощущения, что я нахожусь в больнице. Я накрыт белой простыней, что опять же свидетельствует о том, что я в больнице. Но комната не пахнет медикаментами и мебель выглядит знакомой, если я все верно рассмотрел беглым взглядом.