Макрина опять засмеялась и присела рядом с Лушей на корточки. Ребенок и собака весело смотрели друг на друга. Собака подала Макрине лапу, но девочка не знала, что делать, тогда Лушка подошла к девочке совсем близко, аккуратно, бережно положила Макрине свою огромную голову на плечо и пропела:

– Айлавю.

Макрина обняла собаку за шею, и обе, прикрыв глаза, замерли. А тут и отец Васыль показался на дороге, ведущей от Турецкого моста к храму и дальше – в крепость.

– Какая замечательная компания тут собралась, – наклонясь, помогая Макрине встать, легко, привычно взял ее ладошку в свою руку. – Заждались. Пойдемте ко мне чай пить. Матушка пирог с капустой с утра пекла.

Макрина показала пальчиком вверх, на дом, стоящий у моста, и вежливо, старательно произнесла:

– Ма-ак’ина. Там. – И, кокетливо склонив головку, прелестно улыбнувшись, добавила: – Нада.

Сказала, подняла руку отца Васыля повыше и подсунула свою пшеничную кудрявую голову под его ладонь.

– Иди, моя квиточка. Иди с Богом, детонька, раз надо, – перекрестил ее отец Васыль.

Макрина побежала наверх, следом за ней ринулась было Лушка, но, оглянувшись на Машу, остановилась, села и долго смотрела девочке вслед.

Вот так это было. Собственно, больше ребята Макрину и не встречали. Только вспоминали, улыбаясь, и мечтали еще встретиться. А тут она сама вынырнула откуда-то и бросилась обнимать сначала Машу, а потом Игната. Она порылась в своей корзинке, Игнату вручила конфету – «кусна», а Маше – красивый речной камешек. Поискала что-то внизу, подняла на ребят глаза и спросила:

– А-лав-у? А-лав-у?

– Дома. Спит, – ответила Маша, сложив ладошки под щекой, показывая, как спит Луша.

– Спит. А-лав-у! – повторила Макрина и понеслась, ковыляя, переваливаясь на неровных своих крепких ножках. Пробегая мимо незнакомого ей и опасного человека, она остановилась, показала пальчиком вверх, на дом у моста, что-то пробормотала, обогнула встречного опасливо и побежала быстрей, не оглядываясь.

Убежала Макрина, унося с собой то, что Игнат сунул ей в корзинку.

…Ненастье вернулся в дом свой, в Аргидаву, тихое мирное селение, его убежище. Он чувствовал себя здесь в совершенной безопасности. Отдыхал. Зализывал раны. Тут лечили больных и раненых. Награждали отважных, казнили струсивших. Тут, в Аргидаве, вождь принимал вождей иных племен, чтобы взять в союзники, послов иных держав с данью назначенной. И не в поле принимал или кибитках из шкур. Принимал во дворцах деревянных резных, срубленных умело. Квасом потчевал, хлебом, мясом с солью и медом душистым. И выкупил наконец из плена у лесного вождя Ют, вожделенную принцессу германскую, и жрецов ее.

Он уж который день задумчив был, крутил кольцо Либитины в руках, когда к нему в покои незаметно и бесшумно проникла нянька его Равке.

Пожалуй, только старухе Равке он доверял полностью. Брезговал, кривился, раздражался, когда она появлялась рядом с ним на людях, но наедине он был с ней мягок и даже бережен. Он, безжалостный убийца, вдруг представлял, что Равке когда-нибудь уйдет, и тогда начинало болеть и давить в груди, как же он без нее будет, без няньки, что кормила его молоком своим тринадцать лет в голодные годы одиночества. Когда Младший вернулся с той злополучной охоты, где погиб Зед, глазами швырял он молнии в приближенных, никому не давал подойти, сказать, спросить, посочувствовать. Завидев невдалеке старуху Равке, напряженную как дикая кошка, готовую, если понадобится, защитить своего детеныша, разразился страшными ругательствами в ее непроницаемое лицо с опущенными долу глазами. Но спустя какое-то время бежал в отчаянии к тому самому озеру Гульде, упал на курган, где захоронен был его отец, еще молодой тогда царь, издевательски убитый вождем вандалов. Убитый не в битве, а позорно, взятый в плен, на потеху гостям приведенный на пиршество в знак победы и заколотый в спину уродливым подростком, сыном вождя, слюнявым мерзким горбуном.

Тогда Зед, обняв младшего брата, сидел, спрятавшись в стогу сена, поджидая момента, чтобы украсть коня и бежать. Когда привели отца и поставили перед пирующими на колени, Зед бережно закрыл ладонью глаза Младшему. Затем они отвязали одну из лошадей и верхом под свист и крики умчались из Аргидавы. Вслед за ними понеслись всадники. Летели дротики и стрелы. Зед усадил Младшего верхом на коня впереди себя, прикрыв собой его спину.

Они долго скитались по степи. Голодали, мерзли, мокли. Пока их не нашла бежавшая из Аргидавы вслед за ними Равке. Зед всю жизнь заботился о брате. Всегда заботился о Младшем. Он всю жизнь прикрывал его собой – и не важно, что теперь они сражались каждый на своем коне, Зед всегда прикрывал брата сзади, с тыла, и его Малыш привык чувствовать спиной живое тепло. Как тогда, в детстве, на чужом коне. Теперь его спине всегда будет холодно. До конца дней он будет чувствовать опасность. В любой битве, в любую жару, в любом месте. Зеда больше нет.

На кургане сидела старая нянька Равке. Ненастье кинулся ей в колени и зарыдал. Ведьма бормотала что-то свое, невразумительное, но важное, успокаивающее, оправдательное.

В покои незаметно и бесшумно проникла нянька.

– Ты звал, царь, – прошептала Равке.

– Нет! – огрызнулся. – Уйди!

– Ты звал! – твердо возразила нянька.

Равке, не подчинившись, смело подошла, неся с собой запах пыли, солнечного жара, сырой, гниющей кожи то ли человека, то ли зверя, взяла из рук Младшего перстень, выдохнула удивленно и, закинув голову, зашлась счастливым смехом.

Изнутри кольцо обвивала надпись: «» («Тетис»). Семейная легенда гласила, что сей перстень подарила одной из греческих прапрапрабабок Либитины сама морская богиня Фетида, мать Ахиллеса. Фетида. По-гречески – Тетис. Камень, что венчал перстень, был черен, невзрачен, будто оплавлен адским огнем и остужен солеными морскими водами. В нем и была вся ценность. И вряд ли кто-то знал, что это за перстень, что это за надпись, что это за камень. Равке ведала и потому рухнула в ноги мальчику своему и лицом, и губами прильнула к стопам его.