Шрифт:
– Отдай! – Варерик выкрутил ей руку с телефоном и забрал его себе. – Давай щас ты будешь звонить, меня подставишь. И мы оба сдохнем! Никаких звонков, поняла? Корнеев уже землю роет, чтобы твою тетрадку добыть, дура! И тебе никто не поможет. А уж менты так точно Корнееву сдадут! И он тебя мгновенно вычислит! Если ты жить не хочешь, то я очень хочу. Ты побудешь там, ну не знаю, пару дней, наверное. Жратву дадут тебе. – Тут Варерик нервно заржал. – Мах, а помнишь, как я тебя в детстве заставил сырую картоху жрать? А? Ну ладно, не реви ты! Нормально все будет. Только гляди мне – никто не должен знать, где ты.
– А Леночка? А Олег?
– И предки твои тоже. Нельзя по-другому, Маша, ну нельзя! Он – упырь!
Маша с недоверием смотрела на сосредоточенного Варерика и вдруг вспомнила, что говорил Бустилат.
– Ася! Ася и Женя! Он грозился с ними что-то сделать! Он сказал, что Ася – красивая девочка, что у Жени… – Маша опять горько заплакала, – что у Жени десять пальцев и что он музыкант.
– Да ладно! Бустилат сейчас в бега ударится. Скажи спасибо, что у меня слух вообще какой! Корнеев вчера сказал ему, что, если ты не будешь доставлена к нему в квартиру рано утром, он его пристрелит. Он, вообще, похоже, с катушек съехал. Я его еще таким не видел!
Белая «семерка» проехала через Турецкий мост и остановилась.
– Маша, слушай, ты пойми, это серьезно. Пообещай, что ты не убежишь. Что не будешь орать. А? Маш…
– А если нет, то что?
– А ничего! – вдруг заорал Варерик. – Достала ты меня со своими понтами, цаца! Становится в позу как эта! Да мне чихать на тебя, поняла? Да, чихать, давно чихать! Тоже мне кукла! Ломайся тут перед ней! Да кому ты нужна! Строит из себя. Если хочешь знать, у меня таких, как ты…
Маша удивленно слушала этот Варерикин не совсем понятный и совершенно неуместный монолог.
– А при чем тут…
– Давай вали из машины. Пошла давай! Расселась… Тут ей помочь хотят, а она строит из себя!..
Маша вышла из машины. Ей навстречу из соседнего дома выскочила Макрина.
– Маха! Маха! Алавю! Алавю!
– Макрина! Они убили Лушку! Они ее застрелили! – закричала и вновь разрыдалась Маша.
Макрина было потянулась обнять Машу, но, увидев, что та плачет, потянулась пальчиками к ее губам.
– Они. Убили. Луну, – раздельно и четко повторила Маша.
– Нет-нет-нет… – зашептала Макрина. Ее круглое, всегда радостное личико скривилось, уголки губ опустились, и выпятилась нижняя губа, как у плачущих младенцев. – Нет-нет-нет. – Ручейки слез побежали по веснушчатым щекам.
– Нет-нет-нет… – приговаривали и плакали, обнявшись, обе.
Варерик, раздраженно шипя, бережно подталкивал обеих к двери покосившейся хаты, где обитала бабка его, колдунья Пацыка.
…и стали одним. Она – его душа. Он – ее. Зед. Зед, возлюбленный герой ее. Если его ранили в бою, если слаб он был после ранения, она страдала физически и не могла чувствовать себя счастливой. Он стал ее дыханием. От него зависело, как будет биться ее сердце, каков будет ее танец, в какие ткани она завернется, будет ли красива и счастлива или будет уродлива и несчастна. Если он держал досаду и злобу на людей своих, она переживала одиночество, космическое, непоправимое одиночество. Связывала букетик из льна и бежала к озеру просить богиню Гульде вернуть ей покой в душе и доброту суженого своего Зеда к воинам его. Богиня Гульде крайне милостива была к Ют, Зед приходил с победой и был радостен, смешлив, мил со всеми и безмятежен, щедро одаривал подданных. Зед! Зед! Руки его, сильные ладони на ее плечах, высокий лоб, живые чуткие ноздри, как у породистого коня, губы сухие обветренные теплые, точеное лицо и литая фигура атлета, воспитанного учителем из Рима. Она готова была стоять рядом с ним против всего мирового зла, сидеть за ним верхом на его коне, закрывать собой его спину в сражениях и другого не желала.
Жрец-авгур Коломан-птицегадатель озабочен был еще в ночь, когда долго светился огонь в жилище у Ненастья и тайком шли оттуда на рассвете советники вождя. Утром с рукавов пустил летать Коломан голубей своих. И, как обычно, летали они кругами свитой за одним, самым красивым, белоснежным хохлатым, танцевали и кувыркались в небе, как вдруг разлетелись в страхе: речная чайка напала и до смерти заклевала хохлатого. И никто из голубиной свиты не кинулся защищать своего царя.
Так бормоча что-то тревожное о знамении, старик Коломан вдруг отчетливо крикнул:
– Зед! Зед! Зед!
И в один миг все это настало, все и случилось. Все знали, кто натянул лук, чья стрела попала в горло возлюбленному Ют.
Все знали, но молчали.
Бежать далеко не удалось. Ют опять попала в плен. Однако вождю вандалов, поселившихся с людьми своими в болотистых лесах за озерами в хижинах на сваях, было не до пленников – начались набеги Ненастья, хладнокровные ночные поджоги, воровство и убийства.
Дни перестали светлеть, жизнь превратилась в череду ночей. В одну такую ночь из очага выпала гроздь рун, сложилась сама собой в слово «смерть», и ее силой взял замуж демон по имени Ненастье, страх Божий. Истребитель ее племени. Убийца ее отца и ее мужа. Рабыни обрядили Ют в тонкий византийский платок с серебряным обручем вокруг головы и височными тяжелыми украшениями-колтами, а на палец ей надел Ненастье пресловутый перстень с черным запекшимся камнем, присланный Либитиной из Рима. Ют, знавшая женские и мужские языки племен, умевшая читать и писать на латыни и греческом, прочла надпись на внутренней стороне кольца.