очарованием начинающей пробуждаться юности.

Мы большую часть времени проводили вместе. Ходили

гулять, собирали ягоды и грибы, играли в крокет, читали,

разговаривали. Особенно я любил, когда в сумерки или

вечером Пичужка играла на рояли. Не в пример мне, она

много и систематически занималась музыкой и к этому

времени уже стала хорошей пианисткой. Пичужка садилась

за клавиши, а я примащивался где-нибудь поблизости, в

деревянной качалке или на полинявшем, выцветшем диван-

чике. Пичужка играла, а я слушал и думал. О чем? Я не

всегда мог проконтролировать свои собственные мысли,

Музыка вызывает у меня какое-то особое ощущение:

точно я плавно и ровно плыву по широкому поющему

морю. Без всяких усилий я двигаюсь вперед. Волны звуков

катятся, набегают на меня, отбегают, снова набегают, а я

плыву, плыву, и в голове моей в ответ этим волнам рож

даются и вибрируют мысли-звуки, мысли-образы, которые

не зависят от моей воли, которые живут сами по себе. Вот

такие ощущения я часто испытывал в те вечера, когда Пи

чужка подходила к инструменту. Играла она Баха, Бетхо-

131

вена, Шопена, Рубинштейна, Мендельсона и многих других

композиторов. Когда она кончала какую-либо вещь, я оста

навливал ее и говорил:

— Ну, давай теперь осмыслим ее. Что хотел сказать

композитор?

И мы начинали «осмысливать». Наше воображение ри

совало одну картину за другой. Часто мы расходились в

толковании. То, что мне казалось свистом осеннего ветра.

Пичужке напоминало заунывную песню пьяного гуляки.

Там, где мне слышались звуки колоколов, Пичужка улав

ливала ярмарочную музыку. Иногда мы спорили до хрипо

ты, роясь в поисках доказательств в биографиях компози

торов. В это лето, однако, Бетховен не завоевал меня, —

любовь к Бетховену пришла позднее; но Бах произвел на

меня огромное впечатление. Его фуги казались мне верши

ной музыкального творчества. Когда Пичужка играла

первую фугу, я почти видел перед собой высокие своды

сурового готического храма и маленького органиста, несу

щегося на крыльях извлекаемых им из своего инструмента

звуков в бесконечные пространства вселенной. Еще больше

мне нравился Мендельсон. Его «Песни без слов» приводи

ли меня в совершенный восторг. «Весенняя песня» и «По

хоронный марш» трогали меня — каждое произведение по-

своему — до глубины души. Я мог слушать их без конца.

Больше всего, однако, мы разговаривали. Оба мы зимой

вели дневники. Теперь Пичужка читала мой, а я читал ее

дневник, и страница за страницей вызывали у нас взаим

ный обмен мнений, споры, рассуждения, наплыв новых

мыслей. Очень любили мы также «рецензировать» прочи

танные нами произведения. Читали мы в те годы страшно

много — и русских и иностранных писателей. Пушкин,

Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Достоевский, Некрасов, Лев

Толстой, Короленко, Мельшин, Диккенс, Войнич, Шиллер,

Ожешко, Бичер Стоу, Шекспир, Гёте, Гюго и другие

мастера слова были нашими постоянными духовными

спутниками. И хотя в письмах друг к другу мы обычно де

лились впечатлениями от прочитанных книг, но сейчас, ле

том, на свободе, так интересно и приятно было поговорить

поподробнее о том или ином произведении, почему-либо

оставившем особенно сильное впечатление. Помню, однаж

ды речь у нас зашла о Тургеневе вообще и об «Отцах и

детях» в частности.

— Мне страшно нравится Базаров,—восторженно гово-

132

рил я. — Это мой идеал! Я так хочу походить на Базаро

ва... И, знаешь, Пичужка, нынешней зимой я старался под

ражать Базарову и всем резать правду в глаза.

— Д а ж е учителям? — перебив меня, быстро спросила

Пичужка.

Ее вопрос привел меня в некоторое замешательство, ибо

я все-таки не рисковал применять «базаровские методы» в

моих отношениях с гимназическими педагогами.

— Учителям? — несколько смущенно переспросил я. —

Нет, какие же разговоры могут быть с учителями? Но с

товарищами я всегда откровенен: что думаю, то я говорю...