ему денег для выкупа тухгеймских фабрик у Зонненштейна,

дарит ему роскошную виллу, но отказывается назначить

новое правительство, готовое проводить социальные рефор

мы. Лео создает на тухгеймских фабриках ассоциацию ра

бочих, дело не клеится, ассоциация не в состоянии конку

рировать с капиталистическими предприятиями и стоит на

кануне краха. Лео пытается спасти ассоциацию, заложив

подаренную ему королем виллу ростовщику. Жертвуя лю

бовью Сильвии, он хочет жениться на дочери одного ге

нерала, для того чтобы укрепить свои связи с придворной

средой и усилить свое влияние на короля. Но все вокруг

начинает рушиться. Ассоциация рабочих окончательно вы

летает в трубу, ее члены в отчаянии сжигают фабрику, ко

роль умирает, Сильвия топится, а упавший духом, разоча

рованный Лео кончает жизнь на услужливо подстроенной

автором дуэли.

Не подлежит сомнению, что роман Шпильгагена, кото

рый сам был прусским прогрессистом, является либерально-

обывательской карикатурой на Лассаля. Он был опублико

ван в Германии вскоре после смерти последнего, в конце

60-х годов прошлого века. И когда лет десять спустя

после Кирилловки, уже будучи сознательным марксистом,

я перечитал «Один в поле не воин» еще раз, он поразил

меня глубоко проникающим его духом мещанства. Мне

было скучно и нудно пробегать длиннейшие рассуждения

138

его героев и патетические списания их, не понятных мне,

страданий.

Но тогда, в то памятное лето в Кирилловне, все было

совсем иначе. Пичужка не зря сказала, что у нее «голова

идет кругом». Наплыв новых образов, мыслей, впечатлений,

вызванный романом Шпильгагена, был так велик, что мы

несколько дней не могли притти в себя. Точно пред наши

ми глазами поднялась какая-то завеса и пред нашим взо

ром открылись какие-то дальние, широкие горизонты—еще

не ясные, туманные, но бесконечно заманчивые и интерес

ные. Впервые я читал картины революции, впервые я видел

механизм западноевропейской политики (хотя бы и в пло

хоньком прусском издании), впервые я узнавал о наличии

партий, парламента, министерств, впервые я слышал о ра

бочем вопросе и рабочих ассоциациях. Отрицательные чер

ты романа—его прогрессистский дух, его полное извраще

ние учения Лассаля — мне тогда не были заметны. Зато

широкое полотно европейской жизни — такой свежей, сво

бодной, сознательной по сравнению с условиями царской

России—очаровывало меня, будило в моем сознании новые

мысли, новые чувства. Лео сделался моим героем. Я стал

говорить его словами и афоризмами. Я избрал его имя

своим литературным псевдонимом. Я часто начинал теперь

свои письма к Пичужке словами: «Моя дорогая Сильвия»

и заканчивал их подписью: «Твой Лео». Я старался подра

жать своему идеалу в поведении, внешности, манерах.

Прочитав «Войну и мир», я сообщал Пичужке, что роман

произвел на меня очень сильное впечатление и что я, по

жалуй, готов признать за Л. Толстым талант, несколько,

напоминающий (но не достигающий) Шпильгагена! Это не

померное увлечение ныне совершенно забытым немец

ким писателем продолжалось у меня года два, и только

в последнем классе гимназии оно было вытеснено уже

более зрелыми и сознательными политическими настрое

ниями.

Как бы то ни было, но роман Шпильгагена явился одной

из важнейших вех в истории моего раннего духовного раз

вития. До того в поисках огней жизни я шел по путям

науки. Теперь начался постепенный поворот на путь обще

ственности. Этот поворот совершился не сразу и прошел

через ряд этапов, но в конечном счете он привел меня на

ту дорогу, которая стала столбовой дорогой моей жизни.

139

13. ГИМНАЗИЯ

По возвращении в Омск я стал по-новому присматри

ваться к окружающей обстановке. Не то, чтобы во мне

произошел какой-либо внезапный, крутой сдвиг, — нет,