.яростной бранью по адресу местных девчат, кои хаживали в мужских штанах.

– Чертово семя! Бесстыжие рожи! То юбки укоротят до срамного цветка, а

теперь вот брюки натянули!.. Истинно сказано в Святом писании: явятся

девицы - бесстыжие лица! Жди Страшного суда али новой войны!

Старик кричал так громко, что всполошил чуть ли не все село. Несколько

баб уже приникло к забору Никэ.

– Что случилось?
– спросила одна из них,

– Ничего не случилось. Старику нашему не нравятся девушки в брюках.

– А кому они нравятся, разве что нынешним модницам! - отозвалась за

забором Ирина, жена Георгия Негарэ.
– С ума, видно, все посходили!

– Тоненьким да стройненьким они еще идут, брючки... А вот когда

толстая и жирная, как хрюшка, натянет на себя штаны, глядеть тошно!..

Выставит на потеху мужикам свою преогромную, простите, задницу, хоть стой,

хоть падай, ей-богу!
– поддерживает Ирину Анцка, супруга Василе Суфлецелу.

Никэ, чтобы быть подальше от греха, нырнул в свою финскую сауну и дал

волю смеху. -Здесь он показывал для меня некий спектакль, изображая

поочередно то Анику, то Ирину, жену Георгия Негарэ, показывая, как она била

поклоны в монастыре, замаливая свой грех, совершенный с мош Патрикеем,

дедушкиным братом. Затем Никэ вдруг прекратил свое лицедейство, умолк,

приложив палец к губам:

– Тсс... Это они, кажется, и за тебя взялись, промывают твои косточки.

Я приоткрыл дверь бани: любопытно все же узнать, что они там судачат

про меня. От деревенских сплетниц можно наслушаться всякого. Но то, что

услышал я сейчас, ни в какие ворота ,уже не лезло. На чужой роток не

накинешь платок, говорят люди. Все это так. Но всякой выдумке должен же быть

какой-то мыслимый предел! А тут Ирина спрашивает Анику:

– А ты ничего не слышала о.старшем брате Никэ? Тебе ничего не

рассказывал Василе? Из партейной-то школы выперли этого молодца... Бегал,

вишь, нагишом по Москве, ну его и того...

– Да ну! Ах, боже ты мой! Так и бегал в чем мать родила? Да ты что,

крестная?

– Сказывают, что поспорил, бился об заклад с другими студентами...

– О господи! Да что же это такое?.. В Москве милиции нету, что ли? Как

это - нагишом да по улицам?"

– Ночью, говорят. Перепились."

– Ну, разве что по пьяной лавочке...

– Так мне рассказывали. А я-то думала, что ты лучше знаешь.

– Не знаю. Да лучше бы и вовсе не слышать про такое.

– А теперича его даже ни на какую работу не берут, боятся, что опять

натворит чего-нибудь такого...

– Хотела было расспросить обо всем его мать, тетеньку Катанку, да

побоялась...

– Как тут спросишь? Дело-то щекотливое, могет и обидеться, мать есть

мать...

– Бедная, представляю, как она настрадалась после такой новости! Да и

с младшим сыном ведь не все ладно: убежал из села родного - куда это

годится. Непутевые они у нее какие-то, право! Такие сгонят прежде времени в

могилу!
–

– А что слыхать про твоих ребят?

– Работают на угле, на старом месте. Зарабатывает хорошо... Прислали

Василе моему гармошку, которая баяном прозывается. Прямо с Донбасса и

прислали посылкой... Но какая от нее польза? Кто будет на ней играть?

Василе?.. Да он однорукий!

– Лучше б прислали тебе кое-какого матерьяльчику. Отрезик какой ни то.

– Матерьялу теперь везде полно, хоть пруд пруди им. Написала, чтобы

подбрасывали лучше деньжат. А с гармошкой нам нечего делать...

– Василе еще не пришел с почты?

– Нет, крестная, теперь он поздно приходит. Как ликвидировали наш

район, трудно стало привозить почту. В хорошую погоду куда ни шло, но когда

пойдут дожди...

– Это так. В хорошую-то погоду и автобусы ходят.

– Да и другие машины по сухой дороге бегают туда-сюда. А когда

развезет, то даже новобранцев возят в район на тракторах. По лесной-то

дороге в дождливую пору на автомобиле не проедешь.

– В распутицу и телеграммы идут из района по три дня.