Мамаши узнали, что здесь расхаживает русский. Сейчас же обступили, сейчас же сообщили, что Люсия Ортега, вдова, уже получила продовольствие от советских женщин.

Хозяйки признали очень правильным, что именно Люсия первой получила провизию. Во-первых, она вдова, во-вторых, многовато для вдовы детей – семеро, и, в-третьих, многовато среди детей девочек – шестеро. Мы пошли к Люсии, и она сама выбежала нам навстречу. Совсем еще молодая женщина, очень бодрая. Между прочим, еще неизвестно, вдова ли. Муж ее, Педро Ортега, шесть недель назад пропал без вести у Мериды.

Люсия представила мне своих детей и была явно польщена, что я записал их имена в книжку. Девочек зовут: Кларита, Кондата, Пепита, Инкарна, Росита и Карменсита. Мальчика зовут Хуанито, полностью – Хуан Буэнавентура Адольфо Ортега Гарсиа, а по-нашему – просто Ваня. Он еще очень мал и не знает, как обращаться с таким нехитрым инструментом, как нос. Шесть старших сестер помогают ему пальцами и подолами юбчонок.

Из ветхого шкафа Люсия торжественно вынимает целый ассортимент. Сливочное масло в пергаментной бумаге, кулек сахару, две плитки шоколаду, банки со сгущенным молоком, мясными и рыбными консервами и баклажанной икрой, пакеты печенья «Пушкин». Все это совершенно не тронуто и уже третий день служит экспонатом для соседок. Сейчас хозяйка гостеприимным образом открывает баклажанную икру завода имени Ворошилова, надламывает шоколад. Масло она не решается трогать, – масла в Испании вообще почти не едят, разве что иностранные туристы или очень богатые люди.

– Вот, – говорит Люсия без всякого желания обобщать или пропагандировать, – из вашей страны нам шлют шоколад и масло, а из Германии и Италии – бомбы.

Пепита и Росита, наученные мною, тычут печенье в сливочное масло и шумно его слизывают, а Хуанито воткнулся носом в баклажанную икру.

Мигель Мартинес говорил в кортесах с Прието. После этого в «Эль сосиалиста», органе Прието, одна заметка, без подписи, была выделена жирным шрифтом на первой странице:

«Пять тысяч людей, полных решимости разбить врага! Пять тысяч! Имеет ли Мадрид эти пять тысяч? Все наши рабочие читатели воскликнут: конечно, да! Но мы все-таки повторяем: нам нужны пять тысяч, конечно, лучше восемь, но хотя бы пять тысяч, только пять тысяч молодцов. Пять тысяч, но дисциплинированных и выдержанных до конца. Пять тысяч таких солдат сейчас важнее, чем двадцать пять тысяч неорганизованных, хотя и преданных, товарищей. Мы ждем превращения милиционеров в подлинных солдат народной армии. Это сократит борьбу и приведет нас к быстрой победе».

В интернациональной эскадрилье осталось очень мало машин. На них, сменяясь, работают пятнадцать человек.

Абелю Гидесу приходится драться больше всех, то в бомбовозе, то на истребителе. Я приехал на аэродром Барахас в неприятный момент. Бомбовоз с тремя истребителями ушел вот уже два часа, и никто пока не вернулся. По времени у машин должен уже кончиться бензин.

Наконец долгожданная точка. Растет, приближается, превращается в маленький самолет. Вот он круто идет на посадку, вот уже катится по сухой, колючей траве. Ему бегут навстречу, и, еще не выключив мотор, он кричит с пилотского сиденья:

– Они выполнили задание, нашли колонну броневиков, сбросили бомбы. Они уже возвращались домой, когда их нагнала целая стая, девять истребителей, и начала клевать. В общем, два маленьких невредимы, бомбардировщик идет, как пьяный, я боюсь, что Гюстав ранен.

О третьем истребителе его не спрашивают. Пока он отстегивает ремни, товарищи считают пулевые пробоины на крыльях и на хвосте. Их пять… Кто же в погибшем истребителе? Но нет, Гидес жив. Конечно, это он мастерски, почти отвесно, опускается на поле. Его чернобровая мордочка выражает волнение и тоску. Он кричит, чтобы скорее приготовили санитарную карету. Кареты нет. Тогда носилки. А вот и большая машина. Пошатываясь в воздухе, припадая на один бок, она неуклюже, козлом, садится.

Все бегут к самолету. Никто не открывает изнутри. Начальник аэродрома сам отковыривает дверку. Вся кабина в крови. Пилот в изнеможении сидит, вернее – висит на ремнях, склонившись на штурвал. Вокруг него на полу большая красная лужа. У него прострелены не только плечи, ноги и руки, но и кисти рук. Спинка пилотского кресла разодрана в клочья над самой его головой. Сколько выдержки и мужества надо было, чтобы вот так, распятым пулями, вырваться из кольца воздушных хищников, долететь к себе, спасти самолет, товарищей!

Бомбометатель и пулеметчик тоже ранены, но менее тяжело, чем пилот: фашистские истребители атаковали снизу и спереди.

Самолет весь издырявлен, стекла разбиты, механизмы помяты. Инженер испанец лазит по нему, пробует тросы и одобрительно качает головой.

– Пойдет?

– Пойдет.

– Когда?

– Через полчаса. Его только заправят бензином, прочистят пулеметы.

– Вы хоть кровь смойте. А пилот? А бомбардиры? Гидес объясняет:

– Люди есть. В том и беда, что у нас больше стрелков, чем пулеметов, и больше пилотов, чем машин.

Он грустен.

– Мы даем, что можем. Франция не поддержала нас. Испанцы – бравые парни, но с ними пока еще должен кто-нибудь быть вместе, чтобы растормошить их. В августе они не бомбили ниже, чем с трех тысяч, теперь они ходят с нами на пятьсот метров. Вчера разбился еще один из них, он умер в больнице, сегодня мы хороним его.

Нас зовут в хирургический покой. Там шум и споры. Раненому пилоту вынули осколки и затампонировали дырки ран. Но он требует завтрака по всей форме – закуска, жаркое и вино. Он орет благим матом, пока Гидес не заказывает при нём сардины, томаты, филе и бутылку вальдепеньяс. Затихнув и закрыв глаза, он вдруг предупреждает, чтобы филе готовили на коровьем, а не на этом страшном оливковом масле, иначе он будет блевать и у него будет кровоизлияние в мозг, – он себя знает.