Гидес урезонивает его:

– Имей стыд, товарищ, ведь страна находится в состоянии войны, пойми это, ведь ты товарищ!

Слово «товарищ» у Гидеса получается празднично. Знакомя со своими пилотами или механиками, он о некоторых говорит: «Это товарищ», что звучит как титул. О себе он тоже, не принадлежа к партии, говорит: «Я – товарищ», или: «Мне, поскольку я товарищ, напоминать об этом излишне…»

Мы едем хоронить испанского летчика. Он умер от ран в военном госпитале номер один, в Карабанчеле.

Из его ворот часто выходят небольшие траурные процессии. Вместо музыки гремит военный барабан. Простые гробы покрыты республиканскими знаменами.

За гробами молча идут люди в военном и штатском.

Наша процессия такая же. Человек тридцать. Идти далеко. Вот уже ограда муниципального кладбища, гроб проносят по дорожкам. Могила приготовлена, узкая, твердая, бетонированная щель. Наши могилы – в России шире, мягче, прохладнее. Гроб опускают – из бетонной дыры вырывается облако сухой, удушливой известковой пыли. Минуты тишины, все стоят с поднятыми кулаками – это последний привет, и память о погибшем, и залог будущей борьбы.

Провожающие расходятся и на прощание жмут руки родным. Родные выстроились в ряд, двенадцать человек, спокойные, без слезинки в глазах. Старик в строгом сюртуке, с белой бородой, подчеркнуто и гордо поднял красивую голову. Он схоронил сегодня старшего сына, капитана воздушных войск. Но еще два сына в синих моно стоят рядом с ним. У ворот кладбища они прощаются с отцом. Их увозит большая машина с надписью «Авиасьон».

На аэродроме я окончательно добился того, о чем хлопотал эти дни. Послезавтра можно будет перелететь на северный фронт. На «Дугласе» туда повезут оружие, секретную почту от правительства и несколько ответственных представителей от центрального правительства и генерального штаба. С огромным трудом удалось выпросить два места – для меня и для кинооператора Кармена. Когда я с аэродрома по телефону благодарил Прието, он, верный своему стилю, сказал: «Будете благодарить после посадки, да и то в зависимости от того, где она совершится».

На аэродроме ждал сюрприз, не знаю уж, приятный или неприятный. Мы приехали с Карменом и его переводчицей, аргентинкой Линой, к семи утра, как было нам указано. Конечно, долго дожидались, пока приедут пилот и механик, испанцы. Хорошо еще, открылся бар эскадрильи, мы у французов заправились горячим кофе, сандвичами и ромом. А потом, часам к десяти, когда уже выкатили из ангара великолепную большую машину, внесли в нее груз и начали запускать моторы, оказалось, что из пятнадцати пассажиров налицо только мы с Карменом. Комендант аэродрома стал трезвонить по министерствам, разыскивая знатных делегатов, – одних не нашел, о других ему сказали, что они в пути, третьи срочно заболели, четвертых новые неотложные дела заставили отказаться от полета. Ждали до полудня – за это время явился только один моряк, командированный в Бильбао. Комендант был так разъярен, что, не спрашивая ни у кого, разрешил нам взять в самолет провожающую нас Лину. Одиннадцать кресел из кабины выбросили, вместо них нагрузили ящики с ручными пулеметами и патронами.

Гидес, как всегда, хлопотал на аэродроме, он же был и последним, чью улыбку и белый шлем мы видели на земле. Машина мощно набирала высоту и с трех тысяч метров рванулась на север. Уже через четверть часа мы были над территорией мятежников. Пилот, роскошный чернобровый красавец в не менее роскошной, расшитой золотом форме и фуражке, курил у штурвала огромную сигару. Он вел «Дуглас» зигзагами, стараясь лететь над горами, над безлюдьем, подальше от населенных мест. Мы прошли сначала влево, до реки Дуэро; еще левее остался город Вальядолид. Затем, не долетая до Кинтана дель Пуэнте, повернули западнее. На это ушло около часа.

Вблизи Бургоса пилот набрал еще высоты, до четырех с половиной тысяч. Где-то здесь предполагались германские аэродромы, те, что прикрывают фашистскую столицу. Механик пошел в хвост, и мы тоже, усевшись на ящиках, стали высматривать, не покажутся ли истребители. Как раз в это время скис левый мотор. Кармен, крайне почтительно к моим авиационным знаниям, стал спрашивать разъяснений. Я ему сказал только: «Здесь это не смешно». Он махнул рукой и начал пробовать снимать Бургос – довольно четкую полосу белых зданий с правой стороны. Но пилот и механик сигарами невыносимо задымили кабину. Моряк спал, как бревно.

Механик – чисто испанская страсть к сенсации – разбудил моряка и, показав в окно, крикнул: «Бургос!» Моряк, еще не проснувшись, кивнул головой и вытащил пистолет.

Так, с неработающим левым мотором, понемногу снижаясь, мы через двадцать пять минут вышли на Рейносу. Это уже территория республиканского севера, хотя и здесь вынужденная посадка в горах, с бомбами никак не устраивала.

Еще через десять минут – издали, но стремительно приближаясь, открылось море. Изрезанные бухтами берега, зелень, парки, лужайки и причудливая длинная коса Сантандера, с королевским дворцом на мысу. Выключив моторы, – на нескончаемо долгом вираже, мы подошли к летнему полю и мягко покатились по мокрой траве, подымая фонтаны брызг. Открыли окна, двери – кругом моросил осенний мелкий дождичек, первый дождь после отлета из Великих Лук. Мокрые овцы, мокрые крыши, красные кирпичные дома издалека, морской влажный воздух – все почему-то напоминало Англию.

Сантандер на полпути между Бильбао и Хихоном. К кому ехать раньше – к астурийцам или к баскам? Хочется раньше в Астурию, – ведь там осада Овиедо уже подходит к концу, горняки уже заняли часть городских кварталов. А баски – те шесть дней назад стали автономным краем и сейчас вовсю развертывают бурную правительственную деятельность. Между прочим, из Бильбао есть прямой телеграфный кабель на Лондон, можно отлично связаться с Москвой. Но нет, сначала в Астурию!

Комендант аэродрома дал машину, мы поехали в город, в комитет Народного фронта.