И Дятлов торопился.

Он понимал, что обнищавшим до последней нитки голодающим мужикам было вовсе не до крестов, но рука об руку с голодом шла холера, а она цепляла и тех, у кого было чем пообедать. В одночасье скрутила хомутовского лавочника Ермолаева, в самом городе — попа Кирилла, потом земского фельдшера Ланкина вместе с женой. И по уезду холера выхватывала не только одну голь перекатную, а забиралась кое-где и в помещичьи усадьбы, в охраняемые цепными псами особняки. Сказано: смерти не минуют ни нищие, ни цари.

Нужны кресты, нужны!

Рабочих Дятлову не скликать, не заманивать. По бесчисленным рукам, тянущимся за каким-нибудь заработком, хоть палкой бей — не отобьешься. Радовало это Фому Кузьмича. В первый день, набирая землекопов, плотников, каменщиков, он расщедрился: обещал поденно платить по гривеннику, но оказалось, что и за семь копеек шли люди, и еще не счесть, сколько оставалось непринятых, которые согласны были работать за пятачок.

— Абы б прокормиться нам...

— Абы б?.. — переспрашивал Дятлов.

— Абы б, батюшка... Абы б только...

— Ну, стало быть, тот уговор — по гривеннику — отменяется. Я за гривенник-то, выходит, две жизни спасу.

Вот и счастье в засветившихся глазах. Пятачковое счастье...

— Принял... Взял... Знать, услышала богородица мольбу нашу...

А тем, кого будущий заводчик не принял, на что еще можно надеяться? Опустив повисшие плетьми руки, крепкий на вид мужик осел на снег, привалившись широкой спиной к груде сложенных кирпичей, уткнул в грудь грязную свалявшуюся бороду и замер в своих нерешенных думах.

Перед сумерками Дятлов проходил мимо и строго окликнул:

— Эй!.. Чего тут уселся?..

Мужик молчал. Заглянул Дятлов ему в лицо, — мертвый.

К вечеру этого дня Фома Кузьмич тоже почувствовал недомогание: покалывало в боку, заваливало грудь, то и дело пересыхали губы.

«Может, это холера подбирается?..» — с ужасом подумал он и переполошил весь дом.

Ольга взвизгнула и, дрожа от страха, забилась, словно в падучей. Колотила ногами по полу и истерично выкрикивала:

— Не хочу холеру... Не хочу, не хочу-у!..

У старухи Анисьи Ксенофонтовны подкашивались ноги, и вся она сразу как-то обмякла, покрываясь липкой испариной. А Степаниде Арефьевне показалось, что почувствовала резь в животе.

Софрониха кинулась за доктором — а того дома нет; за фельдшером — а тот в бесчувственном состоянии мертвецки пьяный лежит. Тогда побежала к аптекарю, — он был дома и сам дверь ей открыл.

— Скорей побежим... Забирай всю аптеку свою... Скорей... — задыхалась от спешки, волнения и страха Софрониха. — «Сам» захворал!

Славу богу, аптекарь не заставил себя долго ждать. Он давно хотел подыскать предлог, чтобы встретиться и поговорить с Дятловым. Намозолил глаза, осточертел приехавший из Калуги племянничек. Сначала думал, что будет гордиться им, хотел чердак над аптекой в мастерскую для художника переделать, а потом поинтересовался, какие рисунки привез племянник с собой, и не знал, как от них отплеваться: ведьмы, кикиморы, вурдалаки да упыри — все уродливые до омерзения, голые — в самом непристойном виде изображены. Тьфу!.. А говорил, что помогал храм в Калуге расписывать! Как же рука у него не отсохла?

Чтобы племяннику без дела зря не болтаться, определить бы его каким-нибудь конторщиком к Дятлову, — думал дядя. И как раз подоспела Софрониха.

Колотья в боку?.. Грудь закладывает?.. Не холера, можно смело идти.

И, захватив с собой инструмент, чтобы кровь пустить, банки, горчичники, порошки от простуды и другие снадобья, аптекарь заторопился к больному.

Как заправский доктор — и голову всю ощупал, и пульс проверял, ухо к груди больного прикладывал, мял живот и заглядывал в рот.

— В самое время захватили болезнь, уважаемый, — обнадеживал он Дятлова. — Как она к утру развилась бы, не ручаюсь сказать, а сейчас в самый раз...

— Облегчишь — не забуду. Болеть-то мне не ко времени. Завод строю, чай... — тяжело дыша и постанывая, говорил Дятлов.

— Все, Фома Кузьмич, сделаем, досконально.

И аптекарь сделал все, что мог: пустил кровь, поставил банки, нажег Фоме Кузьмичу спину горчичниками, а вслед за тем — скипидарной мазью; напоил горячим чаем с малиной, высыпал ему на язык порошок, чтобы пот хорошенько прошиб, дал выпить столовую ложку какой-то горькой микстуры, обложил грудь и спину припарками, а на ночь, поверх стеганого одеяла, накрыл еще шубой на лисьем меху.