— А вот эту?

— И эту сюда... По эту сторону можно. Перед папашей только место не загораживай, а то будут они тут сидеть, за цветами их и не увидишь... К сторонке, к сторонке подвинь...

— Едут, едут!.. — донеслось от проходной.

Регент торопливо задает тон:

— До-ми-до-о... Соль-ми-до-о...

Тройка летит напрямик. Вот-вот врежется в решетчатые ворота, но лошади делают крутой поворот перед самой проходной, тарантас вздрагивает и останавливается. Регент взмахивает рукой, и хор в сорок человек торжественно возглашает, гремит:

— Ис полла эти деспота!..

И замирает на мгновение, чтобы снова разразиться еще и еще громогласным приветствием:

— Ис полла эти деспота!..

К тарантасу живо подскочили двое рабочих и расстелили ковровую дорожку, чтобы не на голую землю ступила нога архипастыря. Около Фомы Кузьмича сгрудились в праздничном облачении все духовные отцы горожан. Фома облегченно вздохнул. Хотя с началом торжества и припоздали против намеченного часа, — ну, ничего.

Из тарантаса, кряхтя, вылезает протопоп отец Никодим, опираясь на свою трость с серебряным набалдашником. Лицо Фомы Дятлова начинает тускнеть: в тарантасе больше нет никого. Заводчик нетерпеливо спешит к еле переставляющему ноги протопопу и останавливает его строгим окриком:

— А архиерей?..

Протопоп разводит руками и вбирает в плечи косматую голову.

— Нету, Фома Кузьмич, нету...

— Как так нет?!

— Не приехал, нет... Обещал, а нет... Дела, что ль...

Ярче разгораются в небе звезды, ярче горят плошки и факелы на земле. Гости, разместившиеся во дворе, бойко шелушат семечки, весело переговариваются и смеются; взвизгивают девки и бабы от внезапных щипков. Скрипят, надрываются гармошки, — во дворе, как и в конторе, с каждой минутой все веселее и веселее.

— Господа... господа!.. Я говорю: культура Запада, культура, господа, германских и прочих государств воплотилась, господа, в нашем краю...

У городского головы пересыхает горло. Он проглатывает слова.

— Фома Кузьмич, господа... Одним словом... Чугунный завод в нашем краю... И прошу, господа, выпить за чугунный и за германские государства!.. И чтоб, господа, нашему Фоме Кузьмичу здравствовать, украшать наши кладбища... Виноват, господа, не к месту будь сказано... Украшать чтоб Фоме Кузьмичу нашу смерть... Многая лета!..

И хор гремит: «Многая лета... Многая лета!..»

А Филимонов крутит головой, захлебываясь от смеха, рассказывает соседу по столу:

— Потеха!.. На масленой в Москве мы с Фомой... Вот уж где почудили... Дела-а!..

Егор Иванович Лисогонов долго вертелся около главного стола, за которым сидел хозяин с самыми знатными людьми города, мешал официантам, а присесть ему негде было. Уж если дядя-аптекарь попал на задворки, в самый конец другой комнаты, то... Переходил Егор Иванович от стола к столу, из одной комнаты в другую и очутился на крыльце. Посмотрел на пирующих во дворе — и там негде приткнуться... «Разве вот здесь, с краю, где девки сидят...»

— Извиняюсь, барышни... Местечка не найдется, чтоб рядышком?.. — И приятно удивился, заметив дочь бахчевика Брагина. — Наше вам почтеньице, Варенька!

Притихли сидевшие рядом с Варей подружки, вытянули шеи, стараясь разглядеть ее городского ухажера. Одна другой; зашептали:

— Он допрежь за Ксюшкой Агутиной ударял, пока та за Степку Трунова не вышла... Племянник аптекарев он.

— Сказывают, в приказчиках тут.

— Вот бы у него попроситься, чтоб в завод взял...

— Погоди... Познакомимся, может... Послушаем, про что говорит.

Тесно сидеть Варе — ни пошевельнуться, ни поглубже вздохнуть. С одного бока поджимают навострившие уши подружки, с другого — Егор Иванович.

— Меня Фома Кузьмич в комнатах оставляли, да душно там, знаете, шумно и к тому ж не на свежем воздухе... А я, по изысканности души, природу люблю наблюдать... Угощайтесь, Варенька, — придвигает он к ней стакан с брагой.

— Нешто можно, Егор Иваныч... А как захмелеешь?!

— Как кавалер — я завсегда к вашим услугам.

— Люминацию чтоб... На волю пойдем, там просторней... Люминацию!.. — кричит Дятлов.

Он в пестром кругу обступивших его во дворе людей, пляшет, притопывает ногами, и множатся на песке оттиски его каблуков.

Визжат и рокочут, захлебываются гармоники.

Будто с отчаяния ударив картузом о землю, в круг входит маляр Агутин и, подбоченясь, становится против Дятлова.

— Ну-ка, ну-ка, давай!..

— Сыпь, Матвеич!.. — раздались одобряющие выкрики.

Неторопливо, как бы нехотя, начал Агутин обхаживать Дятлова, словно примерялся, в какой момент и с какой стороны ловчей будет накинуться ему на купца-заводчика. И улучил такое мгновение: боднул головой воздух, лихо вывернулся из-под дятловской широко раскинутой руки и, притопнув, пошел плести ногами замысловатые кренделя. Дятлов вправо подастся, — и маляр кружит около него; Дятлов — влево, — и маляр тут как тут. Не дает ходу заводчику, и тому приходится топтаться на месте. Задирает маляр кверху свою всклокоченную бороденку, того и гляди отвалится у него запрокинутая голова, и приседает, словно в холодную воду окунается.