— Слава тебе, господи, — крестился дядя Игнат. — Откроется завод — и за работу нам приниматься тогда. Слава тебе, Христе боже наш...

Прохор тоже думал о заводе, о работе на нем. «Чугунные кресты начнут отливать... А нужен, что ли, мертвому крест? И живому не нужен. Это заводчик на мертвых людях будет капитал свой растить... Ему надо, чтоб народ помирал... Чем больше смертей, тем доходней. Ему впору своими руками людей душить. Вот он-то и есть преступник из всех преступников. Как дядя Игнат говорит, — государственный...»

К полудню, когда солнце знойно выплыло на самую середину неба, по дороге к заводу пропылила хозяйская бричка.

— Сам едет, сам!.. — пронеслось по толпе.

Головы собравшихся были обнажены и пригнуты в поклоне. Дятлов ехал с литейным мастером Шестовым, нанятым им в Москве. Еще издали приглядывался к грязно-серой, беспокойно шевелящейся толпе. У заводских ворот бричка остановилась. Серый — яблоками — рысак покосился на настороженно притихшую толпу, постриг ушами и, брезгливо фыркнув, отшвырнул с удил мыльный клок пены.

Бумаги — пропотевшие и заскорузлые виды на жительство — давно уже были наготове и снова потели в липких руках, а ворота все еще не открывались. Но вот наконец приказчики вынесли на конторское крыльцо стол и стулья. Сторож Ефрем выдернул из скоб дубовый засов, запиравший ворота, и во двор, как сквозь прорванную плотину, хлынул серый людской поток. Слышались разноголосые выкрики:

— Ванька!.. Наши, не отставай!..

— Григорь!.. Дядь Григорь!..

— За мной держись, Митяй, за мной...

— Прошка, шибчей...

За столом — судьей мужицкой судьбы — сидел Дятлов со своими мастерами — литейным, шишельным и модельным, а с боку от них — Егор Иванович Лисогонов с заготовленной бумагой и карандашом. Дятлов поднялся с места и протянул вперед руку.

— Слушай, дружки... Тихо только...

Голоса затихли, и Дятлов, обведя взглядом толпу, продолжал:

— Вот, значит, ребята, и по-христиаискому чтоб... Самим вам промежду себя лучше известно, кому туже приходится, стало быть, я того и возьму. А кто ежели может сам пропитаться, лучше другому уступи, по-православному чтоб, по-божески...

Тогда снова зашумели в толпе:

— Кому ж легче, Фома Кузьмич?..

— Все не с радости, не от сытой жизни пришли. Тяжко жить, не под силу, истинно говоришь...

— Нам абы б...

— Позабыли, как добрые люди едят... Отощали...

Дятлов слушал эти разноголосые жалобы и не прерывал их. И когда толпа начала затихать, снова приподнял руку:

— Я про что говорю: кому тяжко очень — облегченье чтоб сделать...

— Всем тяжко, милостивец, ты уж сам выбирай...

— Сам, да...

— Ну, ладно. Буду сам выбирать, будь по-вашему...

И он вышел из-за стола. Посмотрел вокруг, словно раздумывая, как и с чего начинать, спустился на одну ступеньку крыльца, на другую. Слегка отстранил рукой Минакова, охранявшего подступ к конторе, и пошел к теснившимся рядам мужиков. Они подались назад, расступились, давая дорогу. Дятлов шел молча, вглядывался в изможденные лица, шел, будто действительно выбирал. Утром думал назначить им поденную плату по четвертаку, а теперь решил, что хватит и по двугривенному. Пробрался в середину толпы, постоял немного в раздумье и так же неторопливо вернулся к столу. Люди замерли и, казалось, перестали дышать. Вот она, подошла решающая минута. То ли жизнь, то ли смерть.

Дятлов встряхнул головой, ударил костяшками пальцев о стол.

— Кто по литейному делу смышленый, давай сюда, выходи, — указал место около конторской стены. — А вы, мужички, отодвиньтесь, освободите тут... Выходи — кто?.. Только не врать мне, проверю...

— Фома Кузьмич, на кирпичном я летось был, на обжиге... Как мне?..

— На кирпичном?.. Чей сам?

— Хомутовский. А по фамилии Сивачев.

— Сивачев?.. — припоминал Дятлов. — Это постоялый двор, что ль, содержите?

— Братний двор, а я у брата живу.

— Во-от... Вот-вот!.. Скоро напал, хорошо, — чему-то обрадовался Дятлов. — А ну, поближе сюда иди... Да не бойсь, голова... На ступеньку сюда, чтоб народу видней...

Сивачев опасливо ступил на крыльцо.

— Вот, мужички, зараньше вам говорю: такого я никогда не возьму, — указывал на него Дятлов. — Брат постоялый двор держит, а он ко мне наниматься пришел. Такой и без завода прокормится. Ему на наряды да на забаву деньги нужны, а людям есть-пить нечего. Я людей и возьму...

— Дак, Фома Кузьмич... — хотел что-то возразить Сивачев.