— Ты чего?.. Почему смотришь так?.. — перехватив его взгляд, приподнялся Егор Иванович. — Беспрекословно чтоб!.. — взвизгнул он и, царапнув рукой по балалаечным струнам, оборвал их.

— Егор Иванч, дорогой, погоди... Постой, милый... — бестолково и беспомощно бормотал Семен, стараясь утихомирить своего почетного гостя, а у того наливались злобой глаза.

— Вон отсюда! — топнул он на Гаврюшку ногой. — Потому — не желаю... А желаю, чтоб вон...

— Гавря, друг... — умоляющими глазами посмотрел на Гаврюшку Квашнин. — Уважь, Гавря, уйди...

— Все уходите, — распоряжался приказчик, властно размахивая рукой. — Не желаю с хамлетами... А тебя, Квашня, завтра с завода долой...

Пелагея уронила голову на стол и завыла. Всхлипывающая Дарья и помрачневший Трофим пятились к двери, опасаясь проронить слово.

— Ушли, Егор Иванч, все ушли... По-твоему сделали, дорогой... Не горячи ты себя, — старался Квашнин придать ласковость своему голосу.

Приказчик удовлетворенно кивнул.

— И всегда чтобы так... — посмотрел на Пелагею, и по его лицу змейкой скользнула улыбка. — Уходи, — приказал Семену. — Я с ней тут... беспрекословно чтоб все... С ней останусь...

— Егор Иванч, милый... Ведь она мне жена... Понимаешь, жена...

— Уходи! — угрожающе повторил приказчик.

— А ежели это... с заводу не станешь гнать? — дрожали и губы и руки у Квашнина. — Ты скажи...

— До трех считать буду... Ра-аз... — протянул приказчик.

Квашнин нерешительно подался к двери.

— Два-а-а...

Квашнин стоял у порога.

— Три!

Егор Иванович осмотрелся. Заплетающимися ногами подошел к двери и накинул крючок.

«Свалится, может... заснет...» — думал Квашнин, сидя за дверью времянки. Гулкими тупыми ударами колотило в висках, к сердцу подкатывала горечь страшной тоски, от которой хотелось взвыть.

Кричал, замолкал и снова кричал Павлушка-Дрон, и никто не подходил к нему, не качнул зыбку, не прибаюкал:

По извилинам скрытой в опоке формы течет знойный металл, и долго еще уже над потускневшей лавой дрожит воздух мелкой и душной рябью.

С пяти часов утра формовщики ряд за рядом начинают заполнять цех заформованными опоками, оставляя между ними узкие тропки, чтобы перед гудком на обед покрыть опокой последнюю форму. После обеда формовщики становятся литейщиками. С ручниками и с ковшами на вилах стоят они, выстроившись в ряд, у вагранки. Над головой гудит вентилятор, нагнетая в вагранку воздух, — бушует в копилке чугун. Вагранщик лепит глиняные пробки и насаживает их на палки для закупорки выпускного очка, щурится, наблюдая через закопченный осколок стекла, как кипит чугун белым ключом, и, когда наступает срок, коротким и острым ломиком пробивает закаменевшую пробку над желобом.

Сначала слабой тоненькой струйкой, шипя, течет по желобу огнецветный чугун, потом прорывается все сильнее и стремительным клокочущим потоком рвется наружу, наполняет один ковш за другим, меча искрами, как бенгальским огнем.

Приноравливаясь попасть в темнеющее отверстие литника, наполняют рабочие расплавленным чугуном пологую земляную чашку, чтобы под верхней половиной опоки равномерно разливался металл, плотно, без раковин заполняя оттиск модели, пока не показывался в выпоре. Жжет землю чугун, гулко ухают опоки; к шву, к соединению обеих половин подносят огонь, и горящий газ с шумом опоясывает всю опоку синим переливчатым кушаком. Колышется, дрожит воздух над ярко светящимися литниками, пока их не присыпят землей, и тогда глаза не так щурятся от жары, от слепящего их огневого металла.

Идет выпуск за выпуском чугуна из вагранки. Ряд за рядом дымятся опоки, в которых тлеет земля, кисловатым, горячим туманом застилая цех.

Чугунные низкорослые ангелы будут охранять вековечный покой именитейших мертвецов — купцов разных гильдий и чиновников разных классов, — всех, чья смерть дала возможность заводчику Фоме Дятлову получить заказ на увековечивание памяти об их долгой или кратковременной жизни.

Не удостоился этого только акцизный чиновник Расстегин, но был сам виноват: не поторопился с заказом и не дождался, когда у Дятлова на заводе начнут отливать монументальные памятники, — подавился рыбьей костью и умер скоропостижной смертью.

В тот день на заводе была первая пробная плавка. Сам литейный мастер Шестов формовал небольшой, без особых узоров крест и сам заливал чугун. Утром Дятлов пришел посмотреть и остался доволен работой. Крест как крест, ни к чему придраться нельзя. Высветлили его наждаком, покрасили светлой голубенькой краской, — закрасовался, заиграл сразу крест.

— И по колеру и по рисунку — для девицы весьма подходит, — сказал мастер Шестов.

— В самый раз для девицы, — согласился Дятлов. — У исправника дочь в чахотке. Не нынче завтра помрет. Может, ей и предназначим его.