— Правильно говоришь. Полтора целковых, полтинник и крест... Силком я, Нечуев, никого не держу, а нынче и вовсе — договору срок подошел. Кто не хочет — ступай гуляй с богом, потому — какая же может пойти работа, если по принуждению?.. Верни долг, мы и расстанемся по-хорошему. Но только скажу — обидно мне такие речи слышать от вас. Я и деньги вперед давал, а теперь хочу лавку для вас приспособить, чтоб в кредит всяким товаром снабжались. А из вас кто-то крикнул, что задаром все будто... Похвально ли так?.. А тебе, Нечуев, такое слово скажу: высказал, значит, ты свою думку, что хозяин вроде как обидел тебя, недоволен ты, стало быть... Ну, что ж... Ежели так, за паспортом приходи. А заодно и должок не забудь, чтобы нам у мирового с тобой не встречаться. И все другие, которые недовольны... Я-то найду людей, а вот вы хозяина поищите. Вроде бы зима на носу... На, Егор Иваныч, держи, — протянул приказчику книгу. — А кто согласен работать — работайте. Я, имейте в виду, на зимнюю пору расценки не сбавил, будете по-прежнему получать, а у других — как зима, так убавка... Эх, ребята, ребята, иной раз ночи не спишь, думаешь, как получше бы сделать... Это надо ценить, а не так...

Приходилось ценить... Страшно было потерять с таким трудом добытое право на жизнь. Зима близится, и к заводским воротам все идут и идут новые люди. Сторож не успевает отгонять их.

— Куда-а?! Тут уж набрано... Каждый день лезут и лезут... Которых еще брали спервоначалу, обученных, а теперь — нет. И приказ дал хозяин, чтоб никто проситься не смел.

— Мы за большим не гонимся... Прокормиться б лишь.

— Не хватайтесь за дверь! Сказано — нет, значит — нет... Может, на счастье в другом каком месте определитесь.

Обещание хозяина открыть для рабочих лавку заставило примолкнуть роптавших. Как ни говори, а хозяйская забота видна.

— С голодухи не пропадем. В случае денег нехватка, так по талону из лавки чего надо возьмешь. Нет, ребята, зазря нельзя на хозяина обижаться.

— Штраф-то он тебе записал?

— Штраф — иное дело. Про штраф в уговоре указано.

— И бабы наши обрадовались, как про лавку узнали.

Только пришлые из дальних мест, побывавшие на других заводах и уже знакомые с заводскими лавками, неодобрительно относились к этой затее заводчика.

— А в других местах воют от лавок этих.

— Мало ль что где в других... В других местах деньги вперед дают?.. А наш хозяин дает... И ты, друг, смуту нам не вноси. Чего зря наговаривать?! Благодарность надо иметь, а не так...

— Ну, посмотрим. Дай бог, чтобы тут по-иному было. Дай бог...

Сидя у себя в конторе, Дятлов перебирает расписки: взято под работу на заводе — рубль, два, полтора рубля... «Обязуюсь отработать долг беспрекословно...»

И — подписи. Неуклюжие, крючковатые. Стоят кривые крестики.

Дятлов откладывает листок за листком, сверяет их с книгой, на страницах которой сведены все должники, откидывает на счетах костяшки рублей и копеек.

— Талоны, Фома Кузьмич, принесли, — просунулась в дверь голова приказчика Лисогонова.

— А ну, давай сюда, поглядим.

На столе пачки длинненьких книжек с талонами, отпечатанными жирной типографской краской. Самый дорогой талон — пять рублей; самый дешевый — полтинник. Разменной талонной мелочи нет, чтобы не путаться с ней.

— Капитал, Егор, а?.. — подержал на ладони пачку книжечек Дятлов, будто взвешивая их.

— Очень даже солидный, Фома Кузьмич, — улыбается Лисогонов.

Все идет у Дятлова как по-писаному, все задумки сбываются. Теперь можно будет не тратить деньги, — их заменит талон. А в лавке Иван Тарасыч Лутохин будет стараться: если не целый рубль, то хотя бы полтину к рублю прирастить.

Разминая ноги, затекшие от долгого сидения за столом, Дятлов прошелся по кабинету. Взгляд задержался на следах, оставшихся на полу. Ненастье на улице, грязь, — так в контору каждый и тащит ее за собой.

— Егор!.. Неприглядно, братец. Прямо сказать — срамотно, — поморщился Дятлов. — Приговорить надо бабу какую-нибудь, чтоб уборку делала.

— Осмелюсь доложить, — настороженно оглянувшись, подошел к нему Лисогонов. — Имеются на примете... Вы, Фома Кузьмич, как человек о делах много заботливый и, так сказать, устаете... Можно заодно, чтоб и удовольствие было вам... Я на крестины к нашему коперщику раз попал, так там... — многозначительно протянул Лисогонов. — Жена у него, Фома Кузьмич, доложу вам, во всяком смысле весьма подходящая... И вообще, Фома Кузьмич, есть и прочие стоющие, как я присмотрелся. У вагранщика Макеева дочка — у-ух! Лет семнадцати. Глаз не оторвешь от нее... И чистота будет в конторе и вообще-с... Мон плезир, что означает — мое удовольствие.

— Хм... — скребнул Фома Кузьмич подбородок ногтем. — Продувной ты, Егорка, смотрю. Хоть и из молодых, а...

— Я такого рассужденья, Фома Кузьмич, что практика жизни есть возраст природы...

— Поди, и для тебя надо? — подмигнул ему Дятлов.

— От вашего чрезмерного расположения буду зависеть, Фома Кузьмич. Конечно, осень — погода скучная, а к тому же и в вечернюю пору меланхольно тут приходится быть...

— Ишь кобель, а! — засмеялся Дятлов. — Ну, ин готовь на субботу. Только мне сперва покажи, потому как особый вкус свой имею.