Под одобрительные выкрики рабочих мастер допил свой стакан. По первому разу выпили и многочисленные его гости. «Лисабон» заполнялся гулом веселых голосов. Шибаков не ожидал, что у него нынче будет так многолюдно, и досадовал на тесноту помещения. Подходили и другие посетители, а усадить их негде. И вдруг на пороге раскрытой настежь двери Шибаков увидел самого Фому Кузьмича и его управляющего.

— Мир честной компании! — снял Дятлов картуз. — Где пьют, тут и нам приют.

Шибаков подскочил и обеими руками принял его картуз.

— Милости просим, Фома Кузьмич!.. Благодарим за почтение...

— О! Какой прекрасный неожиданность! — воскликнул Отс. — Сам господин Фома Кузьмич пожелал разделит наш компания...

Хотя и набит был трактир людьми, не протолкнуться, но потиснулись они, давая проход почетным гостям.

— Пожалте, Фома Кузьмич...

— Сюда, к Максиму Иванычу ближе... Немец уж больно хорош... Такой немец, такой... Дай место, Аким...

Сел Дятлов, окинул глазами столы. На них, примерно, бутылка на троих.

— Что-то для веселья у вас маловато будто...

— И на том рады, что бог послал. Благодаренье Максиму Иванычу...

— А чтоб как Фома Кузьмич послал, не желаете?

— Никто не говорит... В вашей воле, конечно. Мы — со всем удовольствием...

— Ну, эй!.. — ударил Дятлов в ладоши.

Шибаков — весь настороже — приподнялся на носки, вытянул шею.

— Пяток ведер запиши на меня. И пива — бочку, — распорядился Дятлов. — Я — во всем для своих молодцов. В долг надо — даю. Лавку — открыл. С завтрашнего дня казармы ставить начну, как обещано было... Погоди, дай срок только... Я еще дом с фонарем поставлю да девок в него нагоню, тогда совсем ребятам удовольствие будет. Из Москвы ай из Питера девок выпишу, чтоб столичные!

Хорошо, что у Шибакова имелся винный запас, но и то усомнился он, хватит ли. Нацедил из железной бочки четыре ведра, слил водку в пятиведерный бак, да вдобавок туда — пол ведра воды. На даровщину не разберутся, сойдет, а полведра водки в чистых барышах останется. Срочно снарядил сыновей на монопольный склад, чтобы привезли оттуда еще.

За столами весело, шумно. Звенит посуда, булькает вино, наливаясь в стаканы, пенится в кружках пиво.

— Эх, вечер-вечерок, не кончаться б тебе никогда!

И откуда только смогли прознать люди о даровом угощении? Запыхавшись, торопливо сбегались к «Лисабону». Двое с гармошками подоспели, а один — с балалайкой.

— Тятька!.. Тять!.. Скорей, тять!.. — прибежав с улицы домой, тормошил сынишка уснувшего отца.

— Чего тебе? Дьяволенок... — готовый замахнуться, озлобился отец.

— Задарма угощают... Скорей беги, а то выпьют все... Скорей, тять...

Полный стакан в руке и еще, если хочешь, нальют. Когда в другой раз увидишь такое?

— Господи благослови...

— Праздник наш есть большой благодарность Фоме Кузьмич... — широко поводя рукой, говорит мастер Отс,

В грязном порванном платье, опухшая, с большим синяком под глазом, в дверях трактира остановилась Пелагея Квашнина. Шибаков увидел ее и побагровел.

— Сколько раз говорил, чтобы ноги близко не было?! — подлетел он к ней, замахиваясь кулаком.

Пелагея втянула голову в плечи.

— За деньги, Карпыч... Вот они, вот... — разжав трясущиеся пальцы, показывала она свои медяки.

И медяки разлетелись в стороны, и сама Пелагея кубарем покатилась с крыльца.

— Погань!.. Мразь!..

Вопи, Полька, хоть во весь голос, — никто не слышит тебя. Гармошки надрываются, балалайка бренчит. Нет места музыкантам у столов, так они примостились на подоконниках у распахнутых створок окон. Одна нога внутри комнаты, другая — наружу.

— Ну, — раскрасневшись от водки и от жары, похлопал Дятлов по плечу вагранщика Чуброва, сидевшего сбоку от него. — Эдак-то лучше с хозяином жить, чем в цеху заварухи устраивать?

— Оно конечно, Фома Кузьмич, — подался к нему Чубров, — только не от баловства мы, а от обиды. Гляди, может, и завтра придется такое же зачинать, потому как опять пообидел ты нас.

— Это чем же?

— Да хошь талонами... Сгорели б они у тебя! Чем получку велел платить?..

Дятлов видел, что рабочие прислушиваются к их разговору, и сказал:

— Это управляющий так надумал. Я, перед тем как в Москву уехать, чек ему написал. Ну, а он, должно, в банк сходить поленился. Тут, можно сказать, небольшая оплошность вышла.