Из этой жажды расплаты с миром растет такая подпольная ярость, такая готовность к запретному действию – победа становится неизбежной.

Женечка Греков невольно поежился.

– И вас не пугает, что после победы, – спросил он хозяина, – эти прыщи вдруг да отколют некий сюрпризец? А побежденные тоже обидятся?

Ростиславлев вновь посмотрел на гостя, и вновь – с интересом. Теперь

– с дружелюбным.

– А это зависит только от лидера. Он должен суггестивно сказать, что на богов не обижаются. Им молятся, пред ними трепещут. В этом случае большинство обнаружит, что незаметность совсем не обидна – дарует покой и безопасность.

– Резонно, – сказал Женечка Греков. – А какова же роль теоретика?

Серафим Сергеевич скрестил на груди свои миниатюрные руки. “А руки сложил, как Бонапарт”, – мысленно усмехнулся Женечка.

– Роль теоретика – определить близость назначенного часа, когда население покидает зону социальной усталости. Дать своевременный сигнал, чтобы не разминуться с историей.

– Когда ж он пробьет?

– Вам только скажи! Это секрет, – альбинос рассмеялся. – А впрочем, я могу повторить, ежели вам так любопытно. Когда миллионы частных обид сольются в одну Большую Обиду. Тогда и пробьет назначенный час.

Но время и место укажет вождь. Сам должен понять, когда он готов включить рубильник и обладает ли двумя необходимыми качествами: чутьем на уровне инстинкта и волей на уровне судьбы.

И прежде всего нужна удача. Она практически все решает. Сталину сатанински везло.

Греков пожал плечами.

– И с Гитлером?

– Прежде всего! – вскричал Ростиславлев. – Вот у кого он в вечном долгу! Гитлер сперва ему преподносит пол-Польши, пол-Румынии,

Балтию, и после всех этих царских даров – звание Главного

Антифашиста. Вон что выкидывает фортуна, когда заводит себе фаворита!

“Взглянуть бы на вашего хоть разочек”, – горело у Женечки на языке.

Но он сумел себя укротить.

– Ну что ж, мы завершили симпозиум? – учтиво осведомился Ростиславлев.

– Вопросы мои не все исчерпаны, – признался Греков, – но, кроме того, я бы хотел, если нет возражений, встретиться с рядовым составом.

Белые брови точно вспорхнули над блеклыми светлыми глазами.

– Я утомился, – сказал альбинос. – Перенесем нашу беседу. Я дам вам знать, когда мы увидимся. Подумаем и о том, разумеется, как вас поближе свести с молодежью. Верю, что вы лишены предвзятости и заняты проблемой всерьез. Тем более она того стоит.

Женечка понял, что произвел благоприятное впечатление.

– Пока же поручаю вас Ксане, – с улыбкой сказал Серафим Сергеевич.

Улыбка была отеческой, доброй.

Когда они шли с Ксаной обратно, она спросила:

– Что, убедились? Бывают у вас в Москве такие?

– А он – откель? – удивился Греков.

– Он из России, – сказала Ксана. – Разница. Вы ее не чувствуете?

Москва – это отрезанный ломоть. – И спросила: – Сказал он вам, между прочим, что Арефий – поэт?

– Серафим Сергеич? Сказал.

– Вот. И очень прекрасный. Вы, конечно, не ожидали?

– Чего я не ожидал, – сказал Женечка, – что девушка будет меня провожать.

– А это чтоб мы с дороги не сбились. И чтоб мы дошли без происшествий. И чтоб нехороший человек к нам не пристал.

“Черт знает что! Еще это множественное число! Чтоб мы дошли, чтоб к нам не пристали. Разговаривает, как мама с дитятком”.

– А если пристанет? – спросил он вслух.

– А если пристанет, я дам в пятак. Я, Жекочка, человек ответственный. Что мне поручено – выполняю. Главное, вы не переживайте. Пока вы со мной – вас не обидят.

Он разозлился. Не столько от слов, сколько от ее интонации.

– Я, Ксаночка, редко переживаю. Не та профессия у меня. Да и дитя я самостоятельное.

– Это и худо, – она рассмеялась. – Дите обязано быть под надзором.

Ну, вот и ваш постоялый двор.

Не верится – почти сорок лет прошло с той поры, как узнал я

Бурского. Да и Александра Георгиевна, и Ганин, и Мария Камышина знакомы мне уже четверть столетия.

Теперь появился Женечка Греков, и вот я к ним заслал казачка – пусть поглядит, каково им на свете.

Тогда же, четверть века назад, в жизнь мою вошел Ростиславлев, воинственный государственный карла, заговорил напористо, веско, и я едва успевал записывать, пока он витийствовал предо мной, вздымал предо мной свои белые брови, метал в меня морозное пламя из светлых неистовых зрачков.

Женечка Греков, юный лазутчик, видит, что Ростиславлев все так же и неуступчив и одержим, но видит и некие перемены. Сначала сей человек-концепт вдруг поселяется в городе О., обманывая себя и других тем, что ему потребен постриг для завершения своей проповеди.