Шрифт:
Она ответила взглядом на взгляд, потом негромко сказала:
– День добрый.
Голос был низкий и густой. Он отозвался:
– Добрей не бывает.
И сразу назвал себя:
– Евгений.
Она спросила:
– Без отчества? Запросто?
– Зачем нам оно? Не так уж я стар.
Она засмеялась:
– Ну, как хотите. Будете – Жека. Разрешаете?
– Конечно. А кто же вы?
– Я – Ксана.
Они обменялись рукопожатием. Она посмотрела на него с тем же задевшим его выражением (“насмешка и вызов”), не то спросила, не то скомандовала:
– Вперед?
Женечка сказал:
– Я готов.
Когда они вышли вдвоем на улицу, уже зажигались фонари. Ветер утих, весна дышала еще непривычной хрусткой свежестью. Ксана осведомилась:
– Так что же, понравился вам наш городок?
Женечка Греков улыбнулся:
– По первости – очень симпатичный.
– По первости – мы все симпатичные. Но вы-то весь его исходили.
Можно сказать, прогулялись на совесть.
Он подумал: “Вот и первый сигнал. Я был пасом. Как серенький козлик.
С какою целью? Чтоб убедиться, что в городе О. я сам по себе? Но почему я оповещен, что пребываю под колпаком? Тебе, друг Жека, напоминают: играть ты будешь по нашим правилам. Не вздумай рыпнуться, дорогой”. И ощутил, как в нем шевельнулся знакомый давешний холодок.
Вслух он безмятежно сказал:
– В номере одному тоска.
– Не любите одиночества, Жека?
– Я молодой для одиночества.
Она покачала головой.
– А вы не удивились?
– Чему же?
– Что девушка за вами пришла?
Женечка весело хохотнул.
– Во всяком случае, не огорчился. О местных девушках слух идет.
– Зря не придали ему значения.
– Зря вы так полагаете, Ксана. Я как раз понял с первого взгляда: к вам требуется особый подход.
– Какой же это – московский подход? С первого взгляда – ключи от джипа?
– Эта легенда не про меня. Я репортер, а не экспортер.
Она сказала:
– Джип мне без надобности. Ну а ключи мы подберем.
“Мне угрожают?” Он разозлился.
– Так ведь и я за тем же приехал. За ключиками. Вы так не думали?
– Нет, это было бы необаятельно.
– А что же тогда?
– Ну, например: приехали за мной поухаживать.
Смена мелодии. Но он не расслабился. И озабоченно произнес:
– Да, это было бы обаятельно. Но боязно.
Она усмехнулась:
– Боязливым ничего не обламывается.
– Не за себя я боюсь, а за вас.
– И за меня бояться не надо. Женщины – они хитрожопые. Нужно уйти – отгрызет свой хвост, и поминай как ее звали. Подружка моя мне рассказала: одну шалаву супруг засек. С любовничком. Дал железную клятву: пришьет ее собственной рукой. Так бы и сделал, он был безбашенный. Если б, конечно, ее нашел. Только она подалась в проводницы – меняла поезда и маршруты. Так и объездила всю Россию, пока он на это рукой не махнул. Той самой, которой сулил казнить.
Вот оно как, боязливый Жека.
Что-то ты с ходу развеселилась. А впрочем, нет дыма без огонька.
Гость из столицы мог показаться. Как говорится, свободная вещь.
Свежие люди всегда притягательны. Да, москвичей не очень-то любят, а все-таки есть у них свой манок.
Он искоса взглянул на нее. Откуда взялся у дискоболки этот орлиный нос с горбинкой?
В окнах качался зыбкий свет зажженных ламп, в коричневых гнездах ворочалась скрытая от него вязкая неспешная жизнь. Ветер доносил из дворов и палисадников пряную одурь. Ему подумалось, как здесь любятся средь белой черемуховой кипени, когда наливается силой и жаром принявшая в себя семя земля.
5
Командировка не из простых. Но я не вздыхаю над Женечкой Грековым, ибо предвижу его судьбу. Знаю, что скоро, совсем уже скоро, он, с его норовом, с тем же азартом, ринется штурмовать словесность, и я завидую исступленно, прежде всего неистощимому, немереному запасу времени. Во рту пересыхает от зависти уже при одной лишь мысли о том, сколько бумаги он изведет, сколько найдет – с течением времени
– точных необходимых слов, сколько они ему принесут головокружительной радости, медленно притираясь друг к дружке, принюхиваясь одно к другому.
Мысленно вижу я эти оранжевые, дурманные, колдовские утра, когда, отряхнув капли воды с бритого свежего лица, вздрагивая от нетерпения, бросается он за письменный стол.
А день еще только начинается, весна в зените, и впереди долгое плодоносное лето – за этот срок Женечка Греков испишет одну, вторую и третью стопку послушной ему бумаги. Чего бы ни дал я, чтоб оказаться на месте этого Арамиса и видеть перед собой бесконечную, теряющуюся в вешнем дыму, счастливую вереницу дней.
В строгих пластмассовых стаканчиках вытянулись, меня поджидая, схожие с копьями карандаши, заточенные со вчерашнего вечера. Простые