– А ты что, сам не знаешь? – удивился Павел.

– Откуда я могу ее знать? Я сюда попал первый раз в жизни!

– Да ну, а где же ты раньше жил?

– Потом расскажу, давай, показывай, где живет Лесовичка.

– Вон в той избе, – показал он пальцем, – только зря пойдешь ноги бить, она жадна, ужас как.

– Ничего, как-нибудь разберусь. Ты со мной пойдешь?

– Я? Очень надо, я спать лягу и тебе советую. Спать я не хотел и пошел раскалывать Лесовичку.

Изба ее находилась немного на отшибе от общего ряда домов, ближе к лесу, отсюда, вероятно, и такое странное прозвище. Я прошел деревенской улицей, нашел тропинку к нужному подворью и минут через пять уже стучал в низкие двери избы.

– Кого еще Бог принес? – послышалось изнутри.

– Можно хозяйку, – громко сказал я.

– Сейчас, подожди, – откликнулся тот же голос, и на пороге показалась старая женщина в темном сарафане с простоволосой головой. Увидев незнакомого человека, она вскрикнула и спряталась за дверь, уже оттуда спросила:

– Тебе чего надобно?

– У вас можно купить какой-нибудь еды? – спросил я.

– А ты кто таков и как здесь очутился?

– Проезжий, остановился у вашего соседа, – слегка слукавил я, чтобы не ссылаться на непутевого Павла.

– И чего тебе нужно? – продолжила допрос Лесовичка, так и не выходя из избы.

– Еда нужна, масло, хлеб, можно курицу.

– Нету у меня ничего, сама впроголодь живу, – сердито сказала женщина.

– Я хорошо заплачу, – посулил я, почувствовав в голосе Лесовички некоторую неуверенность.

– Сколько? – быстро спросила она.

– Три московки.

– Пять за курицу, за хлеб и молоко отдельно.

– За все пять, и еще масло. Не хочешь, пойду дальше.

– Шесть! – сказала она, выглядывая в дверную щель. – Только из уважения!

– Пять московок и полушка, – твердо сказал я, чтобы излишней сговорчивостью не дать ей нового повода к торгу.

– Жди, – сказала хозяйка и плотно захлопнула дверь.

Как я и предвидел, деньги всегда деньги, даже в глухой деревне. Лесовичка не только продала мне все, что я просил, но самолично зарезала и ощипала курицу. Впрочем, думаю, для того, чтобы оставить себе пух и перо. Баба, Павел был прав, оказалась на редкость жадная.

Нагруженный припасами, я вернулся к своему тунеядцу и застал его крепко спящим под овчинным тулупом.

– Эй, Павел, – позвал я, – есть будешь?

Храп под овчиной тотчас прекратился и показался любопытный глаз.

– Шутишь или правда что достал?

– Вставай, нужно курицу сварить.

– Нет, так мы не договаривались, – расслабленно казал он, – я думал, уже все готово!

Я подумал, что зря связался с таким лодырем. Конечно, художественная натура – это хорошо, но в лес-то идти все равно придется. Однако решил просмотреть, чем, в конце концов, все это кончится, и начал разбираться в нехитром крестьянском хозяйстве. Пока я разводил в печи огонь, хозяин искусно изображал крепко спящего человека, но когда вода в котелке закипела, и пленительный аромат варящейся курицы распространился по избе, не выдержал и сел на лавке.

– Давненько я скоромного не ел, – грустно сказал он. – А сегодня не постный день?

– Постный, так что можешь спать дальше.

– Ничего, буду в церкви, заодно покаюсь, – пообещал он.

– Как знаешь.

– А винца курного у тебя нет?

Винца у меня не было, так что удовлетворился он всего лишь едой. Однако удовлетворился сполна. После нашего нехитрого обеда в доме опять не осталось ни одной крошки съестного. Зато до ночи мы дружно спали на очень сытые желудки.

Воробьиные ночи еще не наступили, но темнело уже так поздно, что нам пришлось выйти из деревни в начале одиннадцатого. Павел вел себя вполне адекватно, не ныл и не засыпал на ходу. Чтобы не светиться перед деревней, мы сделали крюк и выкошенными лугами довольно быстро дошли до леса. Тут мой чичероне предложил сделать привал и дождаться полной темноты. Ему, как проводнику, было виднее, и мы засели в кустах, ожидая часа «Икс».

Вечер был не по-летнему холодный. С северо-востока пришел циклон, весь день, пока мы спали, моросил дождь. К вечеру он кончился, но стало реально холодно, что очень ощущалось, особенно после последних теплых дней. Я был одет в свой межсезонный камзол, а Павел отправился в лес в том, в чем ходил днем: льняной домотканой рубахе, коротких портках и босиком. Единственной теплой вещью у него оказалась бесформенная войлочная шляпа, когда-то щеголеватая, но давно потерявшая всякую форму.

– Тебе не холодно? – задал я риторический вопрос, когда мы уселись на мокрой траве в мокрых кустах.

– Ничего, сейчас же лето, – успокоил он меня.

Лето, оно конечно, лето, но меня пробирало даже сквозь толстое шерстяное сукно.

Он же вполне комфортно растянулся на земле и, как мне показалось, собрался соснуть.

– Павел, а тебе не скучно жить? – спросил я, чтобы хоть как-то отвлечь его от такого глубокого отдыха.

– Чего? – сонно переспросил он, протяжно зевая.