– Спасите, там батюшка-боярин!

Собравшаяся густая толпа инстинктивно двинулась было к пылающей избе, но там в этот момент грохнуло, вверх и в стороны полетели искры и куски горящей древесины, и все опять отхлынули на безопасное расстояние.

– Убили! Помогите! – страшно, с надрывом, закричала какая-то баба. И опять толпа качнулась к пожарищу, и вновь волной отступила назад.

Что делалось в это время внутри разгуляй-избы, можно было только догадываться. Пока оттуда не раздалось ни одного крика, и никто из тех, кто там остался, не выскочил наружу. Сколько там человек, я точно не знал, видел не меньше десяти, включая Требухина и Свена. По-хорошему нужно было попытаться сбить пламя, но где здесь вода и шанцевый инструмент я не знал, а местные стояли, сбившись кучей, даже не предпринимая попыток тушить пожар. Страшно было и подумать броситься внутрь кипящего пламени.

Вдруг громче треска горящих бревен раздался пронзительный женский крик:

– Тятя, тятенька! Пустите меня, там мой тятя!

Простоволосая, со всклоченными волосами, в одной исподней рубахе прямо в костер бросилась какая-то женщина. Только в последний момент я узнал в ней Наталью Требухину. Никто из дворовых не тронулся с места. Наташа успела добежать почти до горящей избы, но оттуда как нарочно вырвался целый вал огня. Непонятно, как ей удалось остаться невредимой. И тут же несколько человек бросились к ней, и ее, бьющуюся в руках, кричащую страшным, кликушеским голосом, оттащили прочь.

– Ишь ты, как она, сердечная, убивается, – сказал кто-то у меня за спиной.

– Понятно, родной отец в огне горит, тут заголосишь! – поддержал другой голос.

О происходящей на наших глазах трагедии в толпе говорили так буднично, как будто обсуждали увиденный фильм, Я оглядел зрителей, лица были напряжены, сосредоточены, но никаких эмоций на них не было. Пожар и пожар, эка невидаль!

Костер между тем все разгорался, уже в разные стороны, как ракеты, летели горящие головни, так что задымился стоящий невдалеке хлев, а дворовые люди продолжали любоваться красочным зрелищем, не делая даже попыток защитить от огня господское, имущество.

Наташа сначала билась в удерживающих руках доброхотов, кричала что-то непонятное, требовала, чтобы ее пустили в горящую избу к отцу, но когда запылал еще и хлев, вырвалась и пронзительно, грозно, так что враз отступили и засуетились дворовые, приказала:

– Чего вы стоите! Немедленно тушить! Мироныч, будь ты неладен, прикажи тушить!

Тотчас люди бросились в разные стороны, откуда-то появились ведра с водой, багры, топоры, и только занявшийся хлев в мгновение ока растащили по бревнышкам, так что ошарашенные, испуганные свиньи с визгом начали носиться по двору.

Покончив с хлевом, толпа окрыленных людей попыталась подобраться к догорающей избе. Там уже рухнула крыша, и спасать было некого, но искры разлетались по сторонам с такой силой, что людям пришлось рассредоточиваться, чтобы не дать сгореть всему поместью.

Наталья Требухина металась по пожарищу, на всех кричала и вполне сносно командовала спасательными работами. Мне тоже удалось принять участие в общем аврале, передавая из рук в руки ведра с водой, которую где-то вдалеке черпали из местного пруда. Уже взошло солнце, совсем догорела изба с так и не проснувшимися бражниками, а люди все боролись с огнем, пытающимся в разных местах найти себе достойную пищу.

Все кончилось только к дести часам утра. Усталые закопченные люди расходились по всей усадьбе, кто-то мылся в пруду, кто-то прямо возле колодца. Главной темой разговора была гибель боярина вместе со всей его камарильей. Все произносили положенные в таких случаях слова, но особого сочувствия к безвременно усопшим я не видел. Наталья, как только все было кончено, ушла к себе и, как говорили дворовые, рвала на себе волосы.

Я умылся у колодца и вернулся в нашу теремную светлицу.

Здесь меня ждало самое удивительное за последние сутки видение. Мой рында лежал на лавке, тесно сплетясь с одной из вчерашних девушек. Моего прихода, похоже, не ждали, оба вскочили и заметались по маленькой комнатушке. Девичья стыдливость предписывала голой чаровнице прикрыть срам, но одежды на виду не оказалось, и она бестолково металась по светлице. Ваня вообще едва не выскочил из комнаты, в чем мать родила. Мне было не до них, и я вышел, чтобы дать возможность любовникам привести себя в порядок.

– Ой, мы же не знали, когда ты вернешься, – сказала, выходя ко мне на лестницу, уже одетая в рубаху девушка, – и решили немного отдохнуть. Ты не думай, у нас с ним ничего не было.

В другое время я бы не преминул сказать что-нибудь соответствующее ситуации, но теперь, после страшной гибели стольких людей, было не до шуток.

– Там ваш боярин сгорел, – сказал я ей, возвращаясь в комнату.

– Как это, сгорел? – испугано крикнула она вслед.

– В огне, – коротко ответил я.

Она вскрикнула и затрещала вниз ступенями. Ваня, уже одетый, стоял посередине светлицы, повинно опустив голову.

– Вы что, не слышали, какой был пожар? – спросил я, устало опускаясь на свою лавку.

– Хозяин, я не знаю, как это получилось, – тихо проговорил рында, – она пришла, и все как-то вышло само собой.

– Я посплю, а ты иди, погуляй, – попросил я, укладываясь спать. – Если что-нибудь случится, сразу же меня разбуди.

– Я знаю, это грех, но я ничего не смог с собой поделать. Аксинья здесь не при чем.