– Погодите, Петр Андреевич, – перебил я его. – Кажется, сейчас начнется драка. Нам стоит выйти, успокоить страсти.

– Драка? Какая драка? – не понял он.

– Тоже на почве ревности. Ваши дворовые собираются бить французов.

Только теперь Кологривов посмотрел в окно, увидел, что интернациональные бойцы выстроились друг против друга стенка на стенку и оскорбляют противников словами, кажется, отлично понимая друг друга. Предметы же раздора, толпились в нескольких шагах от них, лузгали семечки и с интересом наблюдали, чем все это кончится. Была среди зрительниц и моя новая знакомая Любаша.

– Что это они такое придумал! – сердито сказал молодой барин, быстро вставая с дивана.

– Ревнуют, – невинным голосом, объяснил я.

Кологривов виновато улыбнулся и пошел разгонять забияк. Я же воспользовавшись моментом, сбежал от его излияний в свою комнату, прихватив по дороге со стола в гостиной книжку стихотворений старинного русского поэта, Ипполита Федоровича Богдановича. Мне так давно не попадалось в руки печатное слово, что я тотчас раскрыл ее и с наслаждением прочитал:

«Собственная забава в праздные часы была единственным моим побуждением, когда я начал писать «Душеньку»; а потом общее единоземцев благосклонное о вкусе забав моих мнение заставило меня отдать сочинение сие в печать, сколь можно исправленное»…

Прочитав вступление, я принялся за сами стихи:

Дочитать поэму мне не дали. В дверь кто-то постучал, я разрешил войти, и в комнате появилась Люба.

– Ой, я вижу, вы заняты, – сказала она, почему-то перейдя со мной на «вы».

– Входи, – пригласил я, с удовольствием откладывая архаичные стихи. – Чем там во дворе дело кончилось, подрались ваши парни с французами?

– Нет, – засмеялась она, – барин пристыдил и наших, и хранцузов. Дураки они все. А вы что такое делаете?

– Стихотворения читаю.

– Это как так?

– Ну, стихи, это вроде как песни, только их не поют, а рассказывают, – объяснил я.

– А мне расскажете? – попросила она.

– Изволь, – согласился я. – Что бы тебе такое рассказать…

– Так хоть из этой библии, – предложила она.

У меня мелькнула мысль, провести простой эксперимент. Что я незамедлительно и сделал, прочитал простой, неграмотной девушке, знающей из всех существующих на земле книг только одну библию, стихотворение Пушкина.

Я был уверен, что большинства слов Люба никогда не слышали и, соответственно, не понимала, но сидела она, затаив дыхание, и когда я кончил,

на глазах у девушки были слезы.

Если нашему народу дать нормальное образование и хорошие школы! – думал я, умиленный ее внутренним чутьем к прекрасному. Куда бы до нас было тем же французам!

– Очень красиво и грустно, – сказала Люба, кончиками платка отирая глаза, и неожиданно для меня спросила. – Хотите, я приду к вам сегодня ночью?

– Очень хочу, – не раздумывая, ответил я, и только потом отрицательно покачал головой. – Только боюсь, ничего у нас с тобой не получится. Я живу не один, со мной тут французский офицер ночует.

– Не будет его здесь сегодня ночью, – спокойно ответила она, – он у барыни будет спать.

Утверждение было неожиданное и смелое. Я кроме интереса друг к другу у этой взрослой пары не замечал других признаков интимной близости.

– Если так, то я буду очень рад, – просто сказал я, очередной раз удивленный ее раскованностью и поразительной информированностью.

Люба кивнула, лукаво улыбнулась и стремительно вышла из комнаты. Я же очередной раз процитировал про себя Михаила Жванецкого, «наши женщины, самое большое наше богатство».

Удивительно, но этой ночи я ждал с большим нетерпением, чем несколько дней до того рандеву с княжной. Видимо, в эстетических предпочтениях, давала себя знать моя плебейская кровь.

Пока же до вечера было далеко и приходилось думать как «убить время». Это удивительное словосочетание в русском языке, одна из наших неисчислимых национальных особенностей. Притом, что нам, как и всем людям на земле отпущен ничтожно короткий срок жизни, мы часто тяготимся и этой малостью и, томясь от лени и неорганизованности, тратим усилия, чтобы «убить» невосполнимые мгновения.