В этот миг сверху появился человек, вот только Руслан вряд ли мог ассоциировать его с человеком — более всего он напоминал ему какое-то мерзкое существо из преисподней: его щёки рваными полосками свисали вниз, из горла был выдран порядочный клок и в виде неровной бахромы покоился на груди. По всем законам анатомии он должен был бы уже давным-давно умереть и, тем не менее, двигался, шёл, наблюдал. И это была не предсмертная агония, а странная необъяснимая жизнь.

Руслан вжался в угол, боясь вздохнуть, когда этот монстр, остановившись, вперился в него мутным взгляд, так напоминавшим взгляд опасного хищника.

Какое-то время Руслан стоял, словно на пороге ада, боясь пошелохнуться, так как был уверен в том, что это будет его последним движением.

Через несколько невыносимо долгих секунд, которые показались Руслану часами, окровавленный незнакомец, точно потеряв к нему всякий интерес, начал спускаться вниз по лестнице. Он был от Курпатова всего лишь в каких-нибудь пятидесяти сантиметрах, и Руслану показалось, что он уловил странный неприятный запах, исходящий от тела мужчины. Это был сладковатый запах тлена.

Как только ужасный человек отошёл от него на почтительное расстояние, парализующий страх понемногу схлынул, и Руслан, вновь обредший способность двигаться, бросился с площадки между этажами к примыкающему сюда же переходу, ведущему в лабораторию.

Оказавшись в здании лаборатории на площадке второго этажа, он, бросив случайный взгляд в боковой коридор, увидел медсестру, которая брала у него кровь всего несколько минут назад.

Теперь её окровавленное тело неподвижно лежало в луже собственной мочи.

Не помня себя, Руслан опрометью кинулся вниз по лестнице, и, оказавшись на первом этаже, метнулся к выходу. На его счастье сегодня дверь оказалась не запертой. Из своего предыдущего опыта хождения по больницам он знал, что так бывало далеко не всегда.

Пулей выскочив из корпуса лаборатории он оказался на улице Достоевского и на мгновение замер осматривая улицу в обеих направлениях.

С правой стороны улица пустовала.

Взглянув влево, он различил удаляющуюся фигурку, в которой тут же распознал своего недавнего знакомого.

В его голове тут же вспыхнула идея, и он устремился вслед за Иноком.

* * *

Метрах в двухстах от здания городской поликлиники, сразу после родильного и терапевтического корпуса в левом крыле инфекционной больницы на первом этаже располагался рентген кабинет, где Николай Борисович взял из кипы только что проявленных рентгеновских снимков верхнюю фотографию.

Лишь бегло взглянув на снимок, он, с обманчивой легкостью, за которой скрывался многолетний опыт, сделал его квалифицированную опись и, отложив всё это в сторону, взял следующий.

Это был снимок черепа.

Он без особого труда вспомнил молодого человека, которому принадлежал этот снимок. Если бы дело касалось снимка рук, ног, тазобедренных суставов или коленных чашечек здесь бы у него возникли затруднения с тем чтобы припомнить их владельцев, но только не в этом случае, так как в это утро он делал подобный снимок лишь одному Руслану Курпатову.

Он поместил снимок в планшет с подсветкой из ламп дневного света.

Взгляд Николая Борисовича, едва заскользивший по снимку внезапно замер. Несколько секунд он вновь и вновь тщательно исследовал его, надеясь на то, что это всего лишь дефект плёнки, но его глаза говорили, что это не так.

В затемнении размером с пятирублёвую монету в теменной области он безошибочно угадывал недоброкачественную опухоль мозга.

Хладнокровие профессионала куда-то исчезло. Не смотря на то, что он отработал много лет и, несомненно, уже должен был очерстветь, перестав принимать увиденное близко к сердцу, но, тем не менее, каждый раз в случаях подобных этому в его душе рождалась горечь.

Сейчас ему было действительно жалко этого парня, так как даже дорогостоящая операция теперь вряд ли могла что-либо изменить.

Когда он, наконец, решился сделать описание рокового снимка, его рука предательски дрогнула, словно он писал не диагноз, а смертельный приговор.

«По сути, — горестно размышлял он, — это совсем не далеко от истины».

Обычно его красивый и понятный каждому почерк отчего-то стал отрывистым и едва-едва разбираемым.

Он начал писать вторую строчку, когда из коридора послышались пронзительные вопли. Это был не просто крик — в нём слились дикая боль, бесконечное отчаяние и смертельный страх.