— От чего захворала? Ай сглазили?

— Не знаю, мама…

Прошел месяц, и Матрена однажды заметила: Таня ест глину, которую выковыривает из печки.

— Признайся! — подлетела она к дочери. — От кого понесла. Ну? Говори, бессовестная! — и видя, как Таня потупила взгляд, охнула, грохнулась на лавку. Дочь от стыда спрятала лицо в ладони и ткнулась в колени матери. — Молчишь? — Матрена в гневе, будто двумя дубинами, забарабанила по ее спине. — Кто? Признавайся, вертихвостка!

— Веня, — прошептала дочь.

— Чей? Наш? О, господи!..

— Жениться обещал… Обма-ану-ул!..

— Вечером отец с поля приедет, услышит такое… всю шкуру с тебя снимет — бахилы из нее сошьет!

Таня заплакала. Матрена оттолкнула ее и до вечера вздыхала.

К вечеру собралась вся семья. Матрена вихрем носилась по передней избе. Хотела как можно скорее рассказать обо всем мужу, но по лицу его видела — тот очень устал. Улеглись спать. Платон отвернулся от Матрены, и та отложила разговор до утра, боясь, что муж не отдохнет, а утром рассказала.

Промолчал Платон. Позвал с собой Веньку двоить под озимое землю. День был яркий. Знойный. Платон вспахал участок, а Вениамин проборонил его. Сели под телегу обедать. Платон подумал, что в самый раз сейчас начать разговор, но сын привстал на колени, и, глядя в сторону села, сказал:

— Вон, гляди, туча какая белая! Дождь в селе.

— Нет, это град.

Зашумело поле, воздух охладел, поднялся ветер, закружились пыльные вихри, закачался сиротой куст полыни. Небо разорвала молния, закрапал дождь — и вдруг грянул град. Крупный, с голубиное яйцо.

Переждав, пока град утихнет, пахари, до нитки мокрые, поехали домой. Платон рассудил, что наступило самое время поговорить с приемным сыном, и сказал про Таню: осенью надо Вениамину жениться на ней, потому как она забрюхатела.

— Она ведь сама полезла… — оправдывался парень. — Не сохранила себя…

— Вот и женишься. Годов тебе уже восемнадцать. Пора и ума набраться.

Вениамин гмыкнул и заявил, что на свой ум не жалуется. А вот насчет женитьбы… Сама Танька кашу заварила — пусть теперь и расхлебывается. А он, если надо будет, женится не на такой… Он себе по душе найдет.

— Тогда убирайся с глаз моих куда хочешь! — закричал Платон, чувствуя, как все в нем дрожит. — В чем есть, в том и иди. К дому чтоб ни на шаг! Слышишь? — Парень спрыгнул с телеги. — И Виктору, нечистая душа, ниоткуда не пиши. Вот мой наказ. Ежели ослушаешься, из-под земли достану — убью!

Вениамин дернул себя за козырек мокрого картуза, словно указывая себе направление, и пошел шлепать лаптями по грязной дороге.

Платон приехал домой. Матрена, помогая ему распрягать лошадь, спросила про Веньку, и Платон сказал, что прогнал его. Уговаривал жениться на Таньке — отказался. Такой человек с каменным сердцем в доме не нужен. И нечего жалеть его. Пусть топает на все четыре стороны. И чтоб духу его здесь не было! А Танька — пусть она во двор выйдет. И с ней поговорить надо.

Дрожа от страха, во двор вышла Таня. Платон развязал чересседельник. Ни слова не говоря, поймал ее за косу и начал хлестать по спине — сперва она не подавала голоса, и Платон свирепел с каждым ударом, но потом заорала — не выдержала, — и во двор сбежалась вся семья: глядели, как лупцуют Таньку. И Андрюшка шепнул Антошке:

— За что ее порют?

— Все будешь знать — скоро состаришься.

— За что? — не унимался Андрюшка.

— Тайком родить хотела, — прошептал Антошка брату на ухо.

Вечером, за ужином, никто не проронил ни слова.

Как зеленые тучи, ходят вершины ветел, растущих ко обеим берегам речушки, что протекает по Рындинке.

Вениамин постучался в окно крайнего дома. Скрипучим голосом спросила его старуха:

— Кто там?

— Подайте попить.

— Чего тебе: квасу или водички? Квас три раза уж «женат».

— Водички.

Старушка подала питье в ковше, с дырой, заткнутой зеленой тряпочкой. Веня выплеснул в сторону несколько капель, — иначе проглотишь вредную «голову воды». Вода была теплая и попахивала деревянным ведром.

— Спасибо… Эти вороны не надоели вам? — кивнул парень на ветлы, на которых было несчетное множество грачиных гнезд. В воздухе плыл громкий птичий переполох.

— Мы привыкли, милок. Осенью улетят — нам скучно будет…

Вениамин кивнул ей и бодро зашагал, сам еще не зная куда. На краю села Турдакова увидел, как лавочник селедкой по губам бил мужика в красных портках.

В селе Старом Ардатове заночевал, а утром направился в город Ардатов. По левую сторону дороги шумела дубовая роща, по правую — колыхалась нива, над которой дрожало марево. Кузнечики стрекотали с надоедливым однообразием, и Вениамину казалось, что они своими тонкими и пронзительными голосками щиплют сердце. Холмистое поле было похоже на большое кладбище. На обочине иногда встречались брошенный лапоть или чекушка от телеги. Наконец издалека увидел перила моста. Конечно, речка Алатырь!.. Напиться можно…