— Что-нибудь рассказывала? Как понимаете вы обо мне?

— Признаться, молодцом ты себя показал, — похвалил Платон.

— Значит, выдадите ее? — Агап кивнул на Таню.

— Сколько детей у тебя, Агап Тарасыч?

— Пятеро.

— Ну, бог тебе шестого дал — сынка, — сказал Платон, кивнув на колыбель, которую качала невеста. Та впервые видела жениха, и он ей не приглянулся. Ну и жених!.. Патлатые волосенки мотаются, как мокрые мочала на ветру. Такого же цвета маленькие глазки. Говорит медленно, сквозь зубы, точное каждое его словцо на строгом учете, и он боится лишнее произнести — такой скупой. Взглянешь на него — невольная грусть поселяется в сердце. Господи, с кем жить придется!.. Не лучше ль умереть?..

И когда порешили насчет свадьбы, Агап, ни слова не сказав невесте, быстро уехал, а Таня заломила руки и заплакала.

— Не выдавай меня, батюшка, за постылого!

— Тебе ли выбирать? — с укором вымолвил Платон.

В воскресенье крестили Таниного младенца. Нарекли Мироном. На крестинах нашелся только один певец — сверчок за печкой. Но сверчок зимой — не к добру. Его искали, чтобы убить, но не нашли…

На сговор к Нужаевым приехал один Агап. Он сразу же, как только малость охмелел, заговорил о приданом.

— Хочу телка вам подарить, — ответил, поднося ко рту моченое яблоко, Платон.

— У меня другое рассуждение. Корову да две овцы с приплодом.

— Эдак мы не сговоримся, дорогой зятек.

— Воля ваша, только женихи из-за твоей, Платон, дочки не дерутся. Коль надумаешь отдавать, пришли вестового. Буду ждать…

Агап уехал на хутор к Латкаевым и пожаловался своей сестре, Нениле, на Платона.

— Потерпи денечка два, — сказал ему Наум Устинович, — я посчитаюсь с ними. Все Валдаевы — сукины дети.

— Силачей бы человека два нанять…

— Найдем.

Глядя на отца, Марк подумал, что тот снова затевает ненужные расходы. Для этого Агапа силачей хочет найти. Он знал, зачем нужны тому силачи. Поверье такое в мордве: если невесту, родившую в девках, увезут в дом жениха не через разобранное звено забора, а через ворота, то ворота подопрут ее несчастье и счастья в доме, покинутом ею, больше не будет во веки вечные. Поэтому поезжане стараются выехать из ворот, а родня невесты не дает возможности открыть их.

В ту же ночь ворота Нужаевых вымазали дегтем. Целый день их мыли и скоблили. К Агапу прибежала Танина сестра Куля и сказала:

— Мы согласные…

Грустная свадьба, на которой невеста не причитала и сваха не пела, была не сыграна, как водится, а просто состоялась. И пока Платон с Матреной благословляли дочку на замужнее житье-бытье, в нужаевском дворе разразилось побоище между поезжанами, которые старались открыть ворота, и дружками, которые тащили за что попало женихову родню к уже открытому прогалу в заборе. Победила невестина родня. Потому что Марк Латкаев не послушался отца и не нанял аловских силачей на помощь поезжанам. Небитых, кроме жениха, невесты да ее родителей, на свадьбе почти не было.

И весь вечер все беззлобно вспоминали, кто, кого, куда и больно ли ударил в кулачном бою за ворота, что остались неприкосновенными, неоскверненными.

Агап Остаткин схватил мешок, сшитый, из рубашки покойной жены — снизу до половины красный, сверху — синий, затолкал за пазуху кафтана и сказал Тане:

— Благослови, на хутор к Латкаевым пошел.

Широкоплечий мужичок, коротконогий, казавшийся ниже своего маленького роста, скоро вышел из Алова. За селом его догнал Антон Кольгаев.

— Далеко ли, Агап?

— Туда же, куда и ты — к Латкаю.

— Откуда знаешь, что я туда?

— Да вон, гляжу, у тебя мешок под мышкой. А у меня — за пазухой.

— Ах, вон какое дело! Тогда вернись.

— А почему?

— Неудобно по одному и тому же делу вдвоем заявляться.

— Ну, ежели стесняешься, сам вернись.

— С твоей-то землей я бы барином был, а ты с мешочком по богатеям шляешься, — подначивал Антон.

— Сам знаешь, половину земли испольщикам отдал…

Хутор встретил их собачьим лаем. У крыльца Латкаевского дома, сметая варежками снег с портянок и лаптей, Агап сказал спутнику:

— Слышь, как собака воет?

— У нее такое дело. Вой да лай.

Собака выла протяжно, словно по покойнику. И кивнув на нее, Агап сказал:

— Знать, хозяев дома нету, — никто не выходит к ней.

— Да ведь дверь-то не заперта.

— Ну, иди сперва ты проси…

— Нет, пойдем-ка вместе.

Вошли в переднюю Латкаевых и вдруг попятились от удивления и страха: в трех шагах от порога на полу лежал окоченевший Влас, чуть подалее — его жена, Варка, ничком лежал дед Наум, а справа от него — бабка Тася.