Пуще прежнего покраснела Ненька. Но видела по глазам подруги, что та нисколько не осуждает ее. Потому что все про нее, Ненилу, знает. Ведь не раз заговаривались они до глубокой ночи, поверяя друг дружке сердечные тайны. Знала Палага, что Ненька любила в девичестве парня, да парень у родителей был один и жил в большой нужде. И Ненькина мать отговорила дочь выйти за него замуж. Вскоре посватался Маркуша Латкаев…

— Ты постой ин здесь чуток, я тебе свой новый узорчик вынесу, — весело проговорила Палага.

Глянула Ненила на Палагину работу, вздохнула:

— И ты? — перевела на Палагу, похожую на цыганку, свой зеленый русалочий взгляд. — Ты тоже?..

— Как видишь.

— Любишь? Кто он, скажи?

— Ты-то ведь не говоришь.

— Ну, я — другое дело. Ты не так, как я, любишь, а по-девичьи. Кто он? Может, Якшамкин Аристарх? Или Валдаев Павел?

— Тоже мне, скажешь! Павел! Его по осени женить будут…

И показалось Нениле, будто погрустнела подружка.

— Значит, не скажешь, кто он?

Улыбнулась и покачала головой Палага: нет, мол, не время пока…

Работая, Парамон пел, а рубанок, казалось, плясал в его руках, курчавясь белоснежной стружкой. Афанасий Нельгин поглядел на солнце и заявил, что пора обедать. Еще вчера вечером принес он с рыбалки восемь стерлядок и было решено сварить уху. Запалили костерок на берегу Суры, разложили на песке харч. Афанасий вынес из шалаша четверть водки.

— Да ты ошалел? — Вахатов удивленно взглянул на бутылку. — С такой посудиной за четыре дня не управимся. Аристарх ведь не пьет… Мы вдвоем…

— Спроворим, — снисходительно проговорил Афоня. — Было бы вино, найдутся и гости. Вон уха уходит, помешай.

Не успели приняться за еду, как увидели бредущих по дороге художников, которые расписывали церковь, — Софрона Иревлина и Никона Шерлова.

Шерлов носил очки на вздернутом носу. Иревлин был высок и длиннолиц, с усами, выгнутыми, словно лезвия турецких сабель; волосы его свисали густыми космами на плечи, как у попа.

Художники шли купаться и несли с собой этюдники, черные зонты и другие необходимые принадлежности ремесла, — хотели на досуге порисовать присурские пейзажи. Но когда их пригласили плотники, не отказались.

Афанасий достал из торбы пять ложек.

— Эх, доставай шестую, — заметил Парамон. — Не видишь — к нам шестой бредет: Андрон Алякин.

— Этот на дармовщинку и без ложки все вылакает, — сказал Афоня.

Приблизился мужик лет пятидесяти, аловский богатей, — в красной домотканой рубахе, темно-рыжие волосы стрижены под «горшок», окладистая борода аккуратно причесана, густые длинные брови то и дело взмахивают вверх, чем-то напоминая движение кадила, и потому-то прозвище у Андрона — «Кадилобровый».

Андрон каждому уважительно пожал руку. При этом у него на шелковом крученом поясе позвякивали разнообразные ключи, смешно болтался редкозубый гребешок.

Поздоровавшись, Андрон степенно сказал:

— Я, знаете ли, нанимать пришел вас, плотнички. Клеть с подклетью надумал рубить.

Когда поладили с ценой, все, кроме Аристарха Якшамкина, выпили и закусили. Андрон старательно отряхнулся и пошел проверять свои вентеря в ближайшем озере, а Парамон Вахатов лег на спину, положил под голову руки и, глядя в небо с редкими облаками, запел:

Художники поднялись и зашагали со своими зонтами и этюдниками между озером и рощей. Иревлин вспомнил, что надо бы купить у кого-нибудь яичек, — нужен был желток к темпере, которую на днях наконец доставили из Алатыря.

Возвращаясь в Алово, художники встретились с Варлаамом Валдаевым.

Иревлин с любопытством смотрел на подходящего старца, патриарха одной из самых больших семей в Алове, — седьмой десяток ему, а он высок и прям, как сосна; волосы, густая борода и брови давно пожелтели от старости, а ему хоть бы что, ступает легко, косит на всех бычьими, набрякшими глазами.

Варлаам узнал иконописцев. Поздоровались. Иревлин спросил, не найдется ли у старика яичек на продажу.

— Сколько? — спросил тот.