— Но чур: не уступать, а бить наверняка, — сказал трактирный озорник.

— Что ж… Будем биться честно. Твой черед по старшинству.

Валдаев, получив удар в подложечку, чуть не упал. Ответным же ударом тоже не сумел свалить противника.

— Знать, каши мало ты поел, браток.

— Так ты, судя по этой поговорке, сам, оказывается, мордвин.

— Да. Только вот оказия какая получается: никак тебя не одолею. Кто такого крепыша сработал? Не коваль?

— Кузнец.

— Мы, братец, равносильны.

— Как тебя зовут, приятель?

— Грех-великий.

— Это прозвище, а я тебя хочу по имени и отчеству назвать.

— Мне лестно было бы услышать это, но ведь я тебя не поборол и кулаком не повалил. Тягаться более не могу: с натуги что-то в бок вступило мне…

Они вошли в трактир.

— На чем поладили? — спросил хозяин заведения Гурьяна.

— Я слабее оказался, ваше степенство… Как зовут моего покорителя по имени и отчеству?

— Чего не знаю, того и сказать не могу. Для всех он Грех-великий.

— Совесть надо знать, хозяин: сколько денег через его руки перешло к тебе в карман? А ну-ка назови его разок по-человечески.

Трактирщик, почесав затылок, промурлыкал:

— Мы согласны. Как тебя зовут и величают? — обратился он к пропойце.

— Менелай Мироныч.

— Повтори, — настойчиво сказал Гурьян хозяину.

— Что ж… Будем помнить, Менелай Мироныч.

Не только польщенный, но и растроганный Менелай Миронович снял шапку, положил ее на стойку и сказал трактирщику:

— Меняю новый малахай на полуштоф. Такого человека да не угостить, — кивнул он на Гурьяна, — вправду грех великий.

Надевая ему на голову шапку, Валдаев сказал:

— Нельзя царю природы без венца. На полуштоф я денег наскребу.

После завтрака Афоня развязал свою котомку, чтобы денег достать и расплатиться за себя, покопался в ней и схватился за голову.

— Беда, братцы, — промолвил он. — Я второпях не взял с собой из дома адресок Евграфа Чувырина. Что делать нам теперь? Где будем ночи коротать?

— Ко мне пойдемте, — предложил им Менелай Миронович. — Моя жена вам будет очень рада: при гостях я смирный…

Всю ночь тяжко стонала мать Еленки Гориной, металась в жару на кровати, — не узнавала ни дочери своей, ни соседки, которая осталась на ночь подле ее постели. Под утро стало вроде бы легче, попросила воды попить. Соседка принесла кружку с водой, но больная не отпила ни глотка — тяжело вздохнула, дернулась, как бы желая привстать, и отдала богу душу. Тихо отошла на вечный покой, не потревожила дочку, прикорнувшую под утро на лавке. Когда же Еленка проснулась, увидала в комнате четырех женщин, — они уже обмыли покойницу и положили на стол, накрыв простыней. Еленка боялась подойти к матери и отдернуть простыню, чтобы посмотреть на ее лицо. Казалось, будто мама умерла не по-настоящему, будто к вечеру встанет она, улыбнется и скажет:

— Экий долгий сон меня сморил.

Но потом поняла, что мама никогда не встанет. И заплакала. Одна из соседок утерла фартуком ее лицо и сказала:

— Беги, доченька, к купцу Осокину в лавку. Там брат мой старшим приказчиком. Ты скажи ему, пущай пожертвует тебе лоскут коленкору на платок, пусть мятый, — я простирну и выглажу.

— А лавка где?

— Через базар иди. На другом конце… Там спросишь. Язык до Киева доведет.

Елена накинула рваную шубейку, сшитую покойной матерью из отцовского пиджака, — отец умер пять лет назад, — укутала голову старой материнской шалью цвета застарелой плесени и торопливо зашагала по улице, по которой ползли тени от дыма, валящего из печных труб.

Базарная площадь кишмя кишела людьми, метавшимися туда и сюда точно крупинки в кипящей похлебке. Никому не было до Еленки никакого дела, и она никак не могла сосредоточиться на ком-либо, чтобы спросить, где лавка купца Осокина. И среди этой толчеи, базарного гомона она вдруг почувствовала себя одинокой. И так остро почувствовала свое одиночество, что на глаза навернулись слезы. И вдруг…

— Кому платки — бегите, какой вам мил — берите!

Нет, свет не без добрых людей. «Какой вам мил — берите!» Сами предлагают платок для мамки!

Протолкнулась сквозь толпу к палатке, откуда летел приглашающий женский голос. А платки — вот они! — висят на веревке — бери любой, какой нравится. Выбрала Еленка платок потемней, стащила с веревки и, засовывая добычу за пазуху, побежала. Но услышала за спиной истошный крик: «Воровку держи! Лови!» Остановилась, озираясь. Не подумала, что воровка-то — она. Рыжая торговка схватила ее за шиворот и вырвала из-за пазухи платок.

— Мерзавка! На чужое заришься?! — и с размаху ударила малютку по лицу.