Шрифт:
Парамон улыбнулся своим мыслям и шутливо запел:
И-и-и уж та-ак, И-и у-уж ся-я-як У-го-ва-аа-ри-ва-а-л…— Уговорил? — усмехнулся Афоня. — Давненько ты вокруг нее бродишь, как кот вокруг горшка с горячей кашей.
— Нет еще, не уговорил.
— На бога надейся: поможет!
— Не богово тут дело, — вставил свое слово Аристарх.
— А чье же?
— Нечистого пусть молит.
Промолчал Парамон. Приехав прошлой осенью в Алово, поселился он у Латкаевых со своей плотничьей артелью, но сейчас товарищи его уехали, один остался, надо бы уйти в другой дом, — хозяин с одного берет недешево, — но сердцем прирос к Нениле.
Возможно, не плохо бы сложилась жизнь у Ненилы, да муж ее, Маркуша, ростом не вышел, слабосилен. Оплешивел в двадцать восемь лет и поморщинел. Только глаза красивые. Да толку что? На носу кудрявятся три волоска на бородавке. Светло-русая бородка вечно мятая, как прошлогодняя трава.
Старший сын первого богача Наума Латкаева, Марк, выбрал в жены нагую и босую Неньку только за красоту. Но уж какой год детей нет и нет. Грыз Марк молодую жену: в матери не годишься, а Ненька огрызалась: сам годись… Не раз хаживала она в святые места — в Саров, в Промзино, — да пользы никакой не вышло. Чуть что, сварливая свекровь попрекает; соседки судачат, мол, неродиха.
Дед Наум с терпеньем и кротостью ждал от Неньки желанного внука, продолжателя рода Латкаевых и наследника немалого состояния. С утра до ночи бога молил. Но кончилось и его терпение, задумал оказать помощь всевышнему. Благо, очень понравился ему веселый русский мужик Парамон. Нельзя было не заметить, что заглядывается тот на сноху. Да и бабка Таисья приговаривала:
— Не сказать ли Парамону, чтоб искал себе другую фатеру? Гляди, Наум, — греха бы не случилось. Ненька, прах ее возьми, на него глазищами зыркает.
Но дед Наум пропускал неугодные слова мимо ушей. А в апреле вдруг надумал завести свою лавку и проводил старшего сына Марка к своему брату Евстигнею, в Симбирск, на целый год учиться торговому делу. Парамон со своими товарищами ушел тем временем на Суру строить пристань, — вскоре из Нижнего Новгорода должны были привезти на барже большой колокол, отлитый из меди и серебра, а для того чтобы доставить его, на Суре и строилась пристань. А Неньке довелось носить туда для артели обеды.
Как-то дед Наум, напутствуя сноху, ласково проговорил:
— Ненюшка, ходишь ты через лес Присурский. Там, слышь, грибов много… да што… признаться, в ноги бы тебе поклонился, ежели бы мне внука нашла.
— Батюшка, у меня муж есть, закон мой.
— В этом доме только я закон!
Вздохнула Ненька, недоверчиво и боязливо посмотрела на свекра: не шутит ли? Но у того лицо было строгое, в глазах — ни лукавинки. И призналась:
— Не серчай на мои слова… Ведь за моим супругом на урода взглянешь…
И добавила:
— Вернется Марк, убьет меня…
— Пальцем не тронет! Вам ли бездетными жить? Подумай…
— Сам ведь на грех наводишь…
— Если внучек на Парамона похож будет, одену тебя чисто барыню какую.
Ненька взяла узел с хлебом и горшками-близнецами, полными щей да каши, и пошла на Суру. И когда, пообедав, Парамон поблагодарил ее, в ответ проговорила с вызовом:
— Нужен свекрови черен для ухвата. Сруби. Лес здесь хороший. Может, вместе пойдем найдем?
— Пойдем и найдем, — ответил квартирант, беря в руки топор.
И там, где прошли они, долго качались потревоженные листья мать-мачехи, словно бурлили им вослед серебряным ручьем.
Исстари славится Алово своими вышивальщицами; но нет среди них в Новом селе лучше Ненилы Латкаевой, а в Низовке восемнадцатилетней дочери пильщика Макара Штагаева — Палаги. Какие есть на свете краски — всеми они владеют. Такие искусницы! У каждой изрядный запас шерстяных, шелковых и бумажных ниток.
Едва вышьет Неныка новый узор, сразу бежит к подружке Палаге — та лишается покоя; когда же Палага поразит подругу новиной — Ненька места себе не находит; каждая старается всякий раз придумать узор поприглядней да поцветастей.
В один из летних вечеров решила Ненька навестить подружку, прихватила новую вышивку — и в Низовку. Ахнула Палага, увидев новую Ненькину работу. Потом засмеялась.
— Все понимаю, Ненька! Душу свою вышила. Вырвалась она на волю, только, знать, силушки в крыльях не больно много.
— Нечего зря наговаривать, — смутилась белокурая Ненька, убирая с покрасневшей щеки золотистую прядь.
— Ты меня за дурочку не считай! Что это? — ткнула в вышивку Палага. — Смотри, что натворила ты, Ненюшка: супруга дома нет, некому будет твой грех покрыть…