– Приговор привести в исполнение сегодня. Судебный процесс окончен.

С важным видом, заложив руки за спину, хан неспешно проследовал из зала. За ним под руки калахи волочили Тарама.

Услышав приговор, Тарам окончательно осознал, что его жизни пришел конец. И неожиданно ему стало очень жаль себя. Как же так получалось, почему он должен был умереть именно сегодня. Это было очень несправедливо. Ноги не слушались его, а в голове, где-то очень отдаленно свербела мысль о том, что не все кончено, выход еще есть. Наконец Тарама осенило.

– Ваше величество!!! Последний довод! Лично для вас!

Процессия остановилась за обратной стороной статуи судьи. Тарам лихорадочно хлопал руками себя по бокам и животу, он никак не мог найти запрятанную араччи.

Время шло. Хан стал подавать признаки жизни. Его трясло, слюна текла по лицу. Он пытался открыть глаза и не мог. Издавая невнятные звуки, хан перевалился со спины на бок. Золотой шлем с металлическим лязгом упал с его головы и покатился по полу. К хану кинулись калахи, подхватили его под руки и попытались поднять.

Долгое время хан не мог произнести ничего внятного. Его рвало на статую судьи, несколько раз он опорожнился туда же. Самостоятельно стоять он тоже не мог. Калахи держали его под руки и завистливо всматривались в лицо хана. Спустя какое-то время дар речи вернулся к нему.

– Хороший араччи, - взгляд хана бесцельно блуждал ни на чем не останавливаясь, его все еще мутило, - что ж ты сволочь, сразу не сказал.

Тарам стоял на коленях с преданно опущенной головой. Он чувствовал, что жизнь возвращается к нему. Как только хан увидел араччи глаза его вспыхнули хищным блеском. Видно было, что он уже давно находился без араччи. На простых людей араччи не действовала, но на всех власть имущих начиная от калахов араччи был как наркотик.

– Только для вас лично, ваше величество. Ни для кого больше, никогда. Надеясь только на ваше снисхождение.

Хан наконец сфокусировал взгляд на Тараме. По лицу его сквозь слюни расползлась глупая улыбка. Он попытался пригрозить Тараму пальцем, но у него этого не получилось. Хан едва не упал - спасли калахи, поддерживающие его под локти.

– Так вот ты, какой... Хитрый, м? Ну, проси чего там у тебя.

– Жизни прошу. О, великий хан Ясноокий. Для себя и дочери своей. Более ничего. Проявите свое снисхождение.

– Ух, ух, хорошо.
– Хан снова опорожнился на статую судьи, - Ух и араччи.

Он никак не мог натянуть штаны. Его качало и трясло. Одной рукой он пытался натянуть штаны, а другой грозил Тараму кулаком.

– Хитрец, обмануть решил хана любимого, а? Думаешь, хан араччи получил и все, можно просить невозможного. Какой хитрый староста.

Хан продолжал глупо улыбаться. Справившись со штанами, он распрямился и попытался сделать грозный вид. Получалось плохо, стоять прямо он не мог.

– Ну, ничего у тебя не получится, хитрый ты староста. Нет твоей деревни, и ни детей и никого, - хан вдруг заржал во весь голос - А детишек твоих того... За гору!

Приступ неудержимого смеха терзал хана, он все не мог остановиться.

– Думал что он самый хитрый староста! Хотел всех обмануть, да ума то и не хватило. Отдал бы ребенка мне, дал бы араччи, устроил бы я ее к себе наложницей. Эх ты. Ну что, нужна теперь тебе твоя жизнь?

Хана от смеха выворачивало. Начали смеяться и калахи. Тарам почувствовал, как у него холодеет кровь в жилах. Эта новость была страшнее всего, что он пережил за сегодня. Ни одной мысли не было у него в голове.

Отсмеявшись, хан вытер выступившие на глаза слезы.

– Ну, смотри, староста, суд посовещался и принял решение. Двадцать ударов бичом тебе и живи себе дальше. Только не староста ты теперь. И еще раз ко мне на глаза попадешь, убью.

Хан пошатываясь вышел из зала довольно улыбаясь и пошатываясь. Подбежали калахи и поволокли Тарама куда-то.

Тарам брел по улусу, плохо разбирая дорогу. В голове все перемешалось, тело ныло от боли, по спине из глубоких ран лилась кровь. Он удивлялся тому, что все еще жив, но не знал, что с этим делать. Будущее было настолько черным, что смерть была, возможно, не самым плохим выходом для него.

Улус Тарам покинул ночью. Он не чувствовал ни усталости ни голода. Полное опустошение заменило ему сознание.

Слова хана набатом звучали в его голове. За гору, за гору. Его жизнь, его чувства оборвались на этих словах. За гору забирали детей и особо провинившихся.

Когда Тарам был еще молод, он видел, как забирают за гору. Тогда у них в деревни был совсем другой богогляд. Это был странный человек, который говорил странное. Слушать его все боялись, но все же тайком слушали. Он говорил о каких-то чудных временах предков, когда по приданиям все были равны друг другу и не было ни людяк, ни ханаатов. Представить такое в здравом уме было совершенно невозможно. И все же говорил он так убедительно, так красочно описывал мир предков, что невольно от услышанного открывались рты.