Тарама мутило, в голове стоял звон. Несмотря на это он попытался оправдаться. В высокой смертности людяков виноват вовсе не он. Уже который год стояла засушливая погода, почва совсем высохла. Людяки голодали и давали все меньше араччи. Но несмотря на эту засуху закупочные цены на араччи не повышались ханаатом, а наоборот, понижались. У деревни был все меньший доход, и они просто не могли закупить достаточно ткани для одежды, не говоря уже о материале для сараев. Людяки спали на улице, простужались и умирали раньше времени.

Все эти доводы ему высказать не дали. Хан злобно приказал молчать, указав что суд не место для дискуссий. Оборвав Тарама, хан продолжил:

– Также допустил подкуп размещенных в подчиненной ему деревне калахов в результате чего те плохо выполняли свои обязанности, дисциплина у них разлагалась, и они заразили этим калахов во всех окружных деревнях. После этого ханаату пришлось менять практически всех калахов в округе.

Вокруг все зашептались. Так вот откуда пошла вся эта свистопляска с калахами. Уже давно ходили слухи о том, что калахи на местах полностью не выполняли своих обязанностей. Закрывали глаза на нарушения законов, дружили с людьми, брали взятки. В зале одобрительно закивали головами, наконец власти взялись наводить порядок.

– И самое главное, - голос хана стал зловещим, люди в зале замерли, - в деревне этого недостойного находились дети, людские дети от девяти до тринадцати лет, умеющие говорить и о которых он не сообщил вышестоящему начальству.

В зале воцарилась гробовая тишина. Хуже преступления себе представить было невозможно. Весь уклад жизни этот неверный перевернул вверх дном. Давно не было в их улусе такого преступления.

Издавна в империи был закон о детях. Если у людей рождались дети (что само по себе случалось довольно редко), то до поры до времени они оставались у родителей. Дальше, если ребенок не разговаривал и был безумен (а таких было большинство), то такого ребенка забирали, растили отдельно и дальше отдавали в людяки. Из таких детей получались людяки производители, приносившие свежую кровь в стадо. Они навсегда оставались среди людяк.

Если же ребенок начинал говорить, то родители обязаны были с трех лет отдавать такого ребенка в ханаат, где определяли его возможности и область применения. Из таких детей получались обычные люди, богогляды, старосты, прислужники ханаата.

Главным же условием закона о детях было полное и безусловное отделение детей от родителей. Дети не знали своих родителей, а родители не знали судьбы своих детей. Закон свято чтили, ведь именно в нем был оберег от бунтов - самого страшного преступления на свете. Закон о детях создавал ту базу, на которой стояла абсолютная власть Империи. И по-другому быть не могло.

Мало кто осмеливался нарушать этот закон. Но если же кто-то нарушал, то участь такого несчастного была незавидной.

Тарам опустил голову. Судьба его была предрешена. Тут возразить ему было нечего. Это было страшное преступление, с которым он жил. Много бессонных ночей он провел, представляя себе момент, когда его преступление откроется.

Он прекрасно понимал, что совершает преступление, но ничего поделать с собой не мог. Сатори была единственным ребенком, его единственной радостью. Сначала он этого даже не понимал, относился к рождению ребенка с прохладой и особого значения этому не предавал. Он не помнил своих родителей, его еще ребенком распределили в сто вторую деревню. Что такое родительские чувства, родственные чувства, он не понимал и не представлял. У него была жена, но с ней он жил потому что обязан был по закону. Жены должны были быть у всех здоровых мужчин, кроме богоглядов. С женой он удовлетворял свои физиологические потребности и относился к ней больше как к своему имуществу. Лучше, чем к людякам, но все же.

Поэтому, когда родилась Сатори, а тогда у нее еще не было имени, Тарам отнесся к этому с удивлением, но не более того.

Девочка залопотала очень рано, неожиданно для всех. Она забавно коверкала слова и смотрела на Тарама своими умными глазами.

Тогда Тарам сразу и не понял, а когда понял, то ужаснулся - он не мог жить без своей дочери. Он занимался своими делами, а думал только о том, как вернется домой и там будет его Сатори. Все мысли его были заняты дочерью. Тарам удивлялся себе, но успокаивал себя тем, что такое бывает у каждого и со временем это чувство привязанности пройдет. Мать Сатори тайком проявляла чувства к ребенку, но при Тараме она вела себя холодно и надменно. Поговорить они не решались потому что не привыкли к такому.

Время шло, Сатори исполнилось три года и пора было отдавать ее в ханаат. Впервые Тарам испытывал такое ощущение тяжести и горя, ранее с ним такого не было. Он готов был переносить истязания и физическую боль, но такое ощущение тоски было практически непосильно для него.

Он долго собирался, придумывал себе какие-то неотложные дела, откладывал момент, когда поведет Сатори в улус со дня на день. И чем дольше он тянул, тем тоскливее ему становилось.

Соседи поглядывали на Тарама с недоумением, а Танакан - предводитель калахов становился все мрачней и неразговорчивей.

Дальше откладывать было просто опасно для жизни, и в один день Тарам собрался сам, закутал дочку в теплые вещи взял ее на руки и пошел в улус.

Дорогой Сатори много щебетала, все спрашивала и на все показывала своими маленькими пальчиками, для нее это было первое и очень увлекательное путешествие. Она познавала мир и искренне радовалась этому путешествию.

Тарам же шел и не мог сдерживать слез. Слезы текли из его глаз, и он их не вытирал. Когда Сатори это увидела она начала спрашивать почему папочка плачет и что у него болит. Тарам не отвечал тогда она стала вытирать его слезы своими ручками. От этого становилось еще тяжелее. Теперь он не мог представить себя без нее.