Минут через десяток жуткий грохот ворвался в ее тоскливые размышления, и Люба вскинула ко рту ладошку, ставя сомнительную преграду на пути рвущегося из груди крика. Босые пятки пробухали по всему дому, и в дверном проеме возник Вадим.

— Там с этим толстожопым что-то не в порядке.

В Любин мозг закралась безумная мысль: вишь как, Машку будить не хочет, боясь потревожить ее сон. Мысль была бредовой – жуткий грохот, предшествовавший появлению Вадьки, мог мертвого поднять.

— Что такое? — спросила она по-деловому.

— Это самое. Обморок, вроде.

— В обморок в последний раз бабка при виде трамвая упала. Сознание теряют особо впечатлительные – что да, то да. Ну, и травмированные, там. Он что, с дивана своего навернулся?

— Ага. Только очень предусмотрительно – прям на наши сумари.

— Так он что, на вещах? — возмутилась девушка, испытывая неловкость от того, что состояние человека ее волнует, получается, меньше, чем багаж, на котором он лежит.

— Сказал же. Ну, чего пялишься? Пошли, давай, — Вадим вылетел – только занавески колыхнулись.

Становится оживленно, подумала Люба, становясь в хвост короткой очереди из Маши с Шуриком, первыми явившихся на место происшествия и настолько зрелищем захваченных, что и утра доброго пожелать не соизволили. Хотя, какое оно, к чертям, доброе.

Борис лежал на ворохе сумок, под старым пыльным то ли пальто, то ли пиджаком, и казался мертвым – лицо серое и покрыто бледно бурыми и блекло лиловыми пятнами, руки скрещены на груди, и для полного сходства с покойником не хватало только зажатой в окоченевших пальцах свечки.

Маша присела на корточки и положила сведенные вместе указательный и средний пальцы на сонную артерию толстяка.

— Похоже, спит, — проговорила она с возмущением и удивлением, и вскинула в направлении кампании взгляд бледно голубых – в этот час – глаз.

— Не может быть, — сказал Вадим и поморщился досадливо.

— Сам пощупай, — Маша поднялась, полы ее халатика скользнули в стороны.

— Так это мы запросто, — просипел Вадим, щупая пульс и осовело пялясь на Машину наготу. Она резким движением запахнула халат, и Вадим невольно втянул носом аромат ее тела. — Хоть он, конечно, и не телка, — добавил Вадим разочарованно.

— Хоть вымя и наличествует, — проговорил Шурик и широко зевнул. Потом поправил очки и свел глаза к переносице, будто желая убедиться, что нос на месте.

— Не умничай! — вскрикнула Маша зло, и Шурик попятился.

— Может, растолкать попытаемся? — предложила Люба, наблюдая за Вадимом, взгляд которого то и дело соскальзывал к Машкиному халату. — Нашатырь есть. В сумке, что под ним, в черной с желтым.

— А кто его, борова, поднимет? — Спросил Вадим так, для проформы - кажется, ответ он знал.

— Мы его и вчетвером-то не сдвинем, — с сомнением проговорил Шурик и вновь, устроив оправу на переносице, принялся изучать кончик собственного носа через оптику очков. Тромбануть ему шнобель, чтоб не зря хоть глаза ломал? – размышлял Вадим. И не выдержал:

— Слышь, я их к твоей башке гвоздями приколочу! — взбеленился он. Да справится он с этой тушей и сам, только пусть этот задрот очкастый перестанет глаза ломать. Конечно, справится. Смущал не вес, а эти пятна на заплывшей жиром роже. Аллергия у Вадьки на покойников. В армейке еще приобрел.

Он застыл с перекошенным в ярости ртом. В какой, к херам, армии? Если ты там и наблюдал покойников, так разве что в виде тараканов да расчлененки куриной тушки в супе. Понятно, но тогда откуда эти картинки, будто взрывающиеся в мозгу, такие открытки из странного морга: груды тел, пересыпанных колючими ломкими стеблями? И откуда этот прокуренный сиплый голос: «Аккуратнее, осторожнее говорю, сучьи выродки, или вообще никакого сочувствия и почтения в ваших гнилых душонках не осталось?..»

— Вадь, включись, не хватало нам еще одного припад… — Маша запнулась и бросила быстрый взгляд на Любу.

У той сердце глухо, мощно забухало, будто пытаясь проломить грудную клетку. Что ж, знать, они славно спелись, коль рыжая сучка в курсе Вадимовых заскоков. Ну вот, теперь выясняется, что он псих неуравновешенный настолько, что может и в прострацию впасть. Прекрасно. Что ж, достойная личность на право претендовать быть мужем. Дура, да он и не претендовал как-то.

— Вадик, подними мальчонку, — попросила Люба, и на миг прильнула к нему всем телом. Тот воодушевился – по крайней мере, это тупое выражение с лица исчезло, - она отлипла. Хорошего понемножку.