Я, можно сказать, и не удивился находке, поскольку здесь всегда ожидаешь чего-нибудь эдакого. И розы если и представились мне неуместными в дремучем пейзаже, то на столь малый промежуток времени, что мозг его и зафиксировать не посчитал нужным. Я сел на корточки, и в задницу впился шип акации или чего-то на неё похожего. Я не стал, раздосадованный, втаптывать злосчастную ветку в землю, а лишь отодвинулся немного в сторону. На меня вдруг тяжко навалилось осознание собственной здесь неуместности. Я нарушаю выверенное, жутковатое в своей непонятности, равновесие хотя бы тем, что невольно ломаю лещину, продираясь через её заросли, топчу бересклет, сшибаю шишки да желуди, сдираю столетиями утолщавшийся, заплетавшийся ковёр подстилки. Вдруг мне стало стыдно, и я сконцентрировался, смакуя это ощущение, пытаясь припомнить, испытывал я то же во многочисленных походах, в коих ты меня никогда не сопровождала, а потом закатывала кошмарные истерические сцены, будто я не с друзьями в пригородной роще был, а отвисал с шалавами в дешёвом – ты же знаешь, на приличный у меня никогда денег не было – кабаке. Нет, ничего такого я тогда не ощущал, и если компания наша и возвращалась в город в печали, так разве что от тяжкого осознания неизбежности топать с утра на работу. Ну, и от головной боли было муторно, и немного подташнивало, однако же в следующих походах никому и в голову не приходило запивать шашлык вместо вина и пива колой, например. Нет, никакого стыда перед природой я не испытывал… так что пусть лежит себе здесь эта колючая ветка, позарившаяся на мою тощую задницу потому только, что я сам позарился на аромат розы, столь сладостно изысканный, что подумалось, может, гринписовцы и в самом деле славные ребята, а не те уроды, что устраивают идиотские демонстрации, не столько протестуя, сколько демонстрируя самих себя и своё показное рвение.

Я пригнул к себе самый крупный цветок и глубоко вдохнул, жалея, что не умею задерживать дыхание, как дельфин. Я попытался сравнить аромат цветка с запахами бутилированной химии, и смутился ещё больше. И принялся извиняться перед розой, воображая, что не кажусь идиотом, но то и дело оглядываясь с тем, чтобы удостовериться в отсутствии аудитории. И решил, что пора бы и обратно выдвигаться.

Жуть как хотелось углубиться дальше в чащу, но желание разваливалось при виде преград, лежащих на моём пути к удовлетворению любознательности. Когда я обнаружил розы, то ещё, обернувшись назад, мог видеть голубое исподнее неба сквозь рваное платье леса, посмотрев же в противоположном направлении, пришёл в уныние - растительность образовывала сплошную стену, вид которой навевал мысль о целесообразности в следующую вылазку в лес прихватить с собой бульдозер. Я двинулся в путь, держа направление на голубые лоскуты неба.

Я предвкушал удовольствие от ночного бдения над чертежами, по которым намереваюсь провести перепланировку сарайчика, приспособив одну комнатушку под кухню, вторую, побольше – под кабинет. Может, удастся выгородить что-то вроде спаленки – не могу уснуть, глядя на мольберт. Наверное, это странно – делать чертежи ради того, чтобы развалить одну перегородку и смастерить парочку других, и мне кажется, я просто затягиваю с перепланировкой, мотивируя невозможность начинать работу отсутствием плана. Признаться, уже кучу бумаги изрисовал, выпив при этом море кофе, запас которого, кстати, подходит к концу, и выкурив километр сигарет, и несколько пачек в ящике заставляют задаться вопросом, не выращивает кто из местных самосад. По крайней мере, дед Панкрат дымил самокрутками, набитыми чем-то уж очень вонючим. Очевидно, придётся начинать вести здоровый образ жизни. Если проект таки реализую, непременно повешу на стенке кабинета портрет розового куста, навеявшего на меня сонм завораживающих ощущений.

Ноги выделывали коленца, перешагивая распластанные по земле корни берез да осин. Шея мерно сгибалась-разгибалась и качалась из стороны в сторону, уклоняя голову от ветвей да суков. И хоть телу прогулка не доставила никакого удовольствия, душа блаженствовала. Благодать, да и только.

А потом, как-то вдруг, обнаружил себя продирающимся в самую чащобу, мрачную и, казалось, неприступную для всякого существа крупнее белки. Я замер на месте – в голове набатом отдавался стук сердца.

Растерялся. Стал вертеть во все стороны головою и топтать ногами круг. Аукал, запрокинув голову и приставив ладони ко рту импровизированным рупором. Гукал и угукал, будто сов на помощь призывал, а не благодатненцев. Прислушался – едва шуршащая листвою тишь.

Старик сидел на пне и не обращал на меня никакого внимания – должно быть, ожидал, пока мне настохорошеет орать. Ну, я и перестал. Да я, по правде, едва в штаны не наложил, в равной степени как от радости, так и с перепугу. В голове всё ещё звенело от собственного ора, и теперь затрудняюсь сказать, хихикал ли старик или же мне показалось.

Дедок был совершенно мухоморный – такой мультипликационно-колоритный, что казалось подозрительным, почему это на его седенькой головке с бледной плешкой нет огромной красной шляпы с разбросанными по ней белыми пятнами.

_ Папаша, ты не из Благодати? Что-то я там тебя не встречал,- я старался говорить со сдерживаемой угрозой (в сознании всплыла вдруг сценка из кино, где мордоворот интересуется у Семён Семёныча насчёт спичек. А голос мой дрожал.

Дед не посчитал нужным отвечать, лишь вскинул сухощавую ручонку и простёр её в направлении трёхствольной берёзы, которая словно заигрывала с несколькими клёнами, приобнимая клёны своими ветвями в ответ на их развязные облапывания.

Пока я разглядывал порочные деревья, дед словно сквозь землю провалился. Пожав плечами, развязной походкой человека, которого в этой жизни уже ничто не удивляет, я направился к флиртующим деревьям. Под ноги мне упала нераскрывшаяся еловая шишка. И покатилась, перескакивая через мелкие препятствия и огибая те, что покрупнее. Я пошёл за нею не столько в уверенности, что выберусь из леса при помощи столь странного проводника, сколько из желания набить морду тому, кто спрятался где-нибудь поблизости и тянет за верёвочку, к которой шишка привязана.

Шишка ткнулась рыльцем в корень полувывороченного здоровенного пня, давшего несколько хилых побегов – дубовые листочки гнули прутики к земле так, словно были чугунными. Ага, подумал я со злорадством. Обежал пень кругом – никого. Сел на коврик мха и почесал затылок.

Из трещин коры пня выглянуло что-то желтовато-бурое, как глаз пропойцы. Кора осыпалась под натиском этого, и я отодвинулся немного – упершись спиной в бугристый ствол какого-то дерева, всё сучил ногами с энтузиазмом землеройки. То, что было дальше, походило на кадры из телепередачи, ну, те, где в течение минуты показывают полный жизненный цикл какой-нибудь букашки. Сначала появилась сморщенная, как сушеная слива, уродливая шляпка удлиненной, неправильно цилиндрической формы. Она едва заметно вздрагивала, будто в напряжении.