Маша протянула руку и погладила… нет, не пораженная мощью вздыбленной деревянной плоти, просто испытала внезапную потребность прикоснуться, будто хотела проникнуть в мысли родителя, в безумном своем одиночестве выстрогавшего это непотребное чудо.

— Машк, сдается мне, твой папашка здорово озабоченным был, — проговорил Борька с уважением. И подумал, поежившись, не припрятал ли где покойник другие части деревянного сынка.

— Не в такой степени, как некоторые, — сказала Маша и посмотрела ему словно в душу. Бездонная синь её глаз будто втягивала его воронками расширенных зрачков.

— Это ты на кого намекаешь? — самодовольно осклабился Вадька.

— Не о тебе речь. Уж я-то знаю, — сказала Маша, обернувшись к нему.

— А по-моему, — как-то чересчур резко бросил Борис, одернув свою огромную куртку, и продолжил, кашлянув, - это вовсе не то, о чем все подумали. Как раз тщательность обработки деталей навела меня на мысль…

— Да каких там деталей! — всплеснула руками Маша – браслетики звякнули, падая вниз по предплечьям. — Все, как полагается, не считая, к сожалению, габаритов. Что до некоторых деталей, уверяю тебя, они в точности соответствуют. А твои стерты. Истерзал свою морковку, придурок, и строит из себя…

— Зачем ты так? — промямлил Борька едва слышно, зыркнул затравленно, и вышел.

— Вот-вот, иди, займись тем, что тебя так успокаивает, — Маша разъяренно обернулась к Любе – волосы взвились рыжим всполохом, - но та лишь вытаращила глаза и приложила ко рту ладони. Потом отлепила импровизированный пластырь, и выпалила:

— Молчу-молчу-молчу, — и вновь ладошки на губах.

— Простите, — прошептала Маша. И расплакалась. Она рыдала несколько минут.

— Не обезводилась? — произнес Вадька с интересом мелиоратора.

Маша, всхлипнув, кивнула.

— Не могу я, просто не могу, — проговорила она. И совершенно детским жестом утерла раскрасневшийся нос.

— Вот не думал, — разочарованно протянул Шурик.

— Я сделаю это для того только, чтобы ты уяснил, что тебе пристало думать скорее жопой, чем этой подставкой для очков! — прокричала она, брызжа слюной, и шагнула вправо, огибая деревяшку и одновременно толкая крашеную легкомысленной голубенькой эмалью дверь. И что у них тут, с другим колером проблемы были? – подумала она, разъяряясь еще пуще при одном только виде этой гадкой краски.

Глава XI

1

«Вдруг вспомнилась ты.

Нежданно-негаданно, в обычной своей манере, ворвалась в похабный сон, разогнала девок и навела такого шороху, что не оставалось иного выхода, кроме как проснуться.

Лучше бы этого не делал – тосковать наяву куда как тягостнее.

Я пришёл к тебе накануне отъезда. Адрес раздобыть труда не составило – дом твоего барыги известен.

Я стоял перед массивными, как створки шлюза, воротами, и пялился в объектив домофона. Не решаясь нажать кнопку, надеялся на случай – ну, там, машину из прачечной, в кузов которой запрыгну… Надежда была глупой, поскольку у вас наверняка имеется прислуга для постирушек. Меня глодали сомнения. Наконец, убедил себя, что ты мне не враг и посему я не должен искать шпионские пути решения проблемы, потому как иду, в конце концов, к матери своей дочери. И нажал кнопку.

– Заходи, - сказал динамик обречённо твоим хрипловатым – ты всё так же много куришь? – голосом, и я, признаться, вздрогнул. Калитка клацнула ригелями, и я поспешил воспользоваться гостеприимством хозяйки, перепады настроений которой, впрочем, не гарантировали беспрепятственного прохода собственно к дому.

Дом как дом – два этажа и веранда размером с детсадовскую игровую площадку. Собак не видно – не удивительно, при твоём-то к ним отвращении, - однако пристройка с затемненными стеклами навела на мысль о том, что по первому свистку оттуда могут выскочить волкодавы двуногие.

Поднявшись по полированным гранитным ступеням лестницы, не без злорадства подумал, что в непогоду или зимой твой боров наверняка падал тут на свою жирную задницу.

Ты ждала меня в прихожей, похожей на мрачно-торжественный зал прощания в крематории – мрамор на стенах и мозаичные полы. Скамьи – и те каменные. Всё такое надёжное, камёлое, как на Радости Данте. Геологических техникумов мы не кончали, так что не вправе утверждать, что ты сидела на кресле, высеченном из глыбы антрацита, но похоже, весьма похоже.

Ты курила сигарету с наслаждением висельника, в последней просьбе которого палач не усмотрел ничего запретного. Ты не смотрела на меня, поскольку куда больше была заинтересована столбиком пепла на сигарете. Глядела на него с интересом пэтэушницы, загадавшей желание и не то чтобы верящей в его исполнение после того, как сигарета истлеет до конца и пепел при этом не упадёт, сколько заинтересованной, удастся ли никотиновой палочке истлеть до того, как кто-нибудь попросит докурить.