Адвокаты, как грибы-паразиты, должны быть ярче своих доноров. Однако заявленные амбиции надо оправдывать, и я стараюсь. Потому мои жалобы, как булыжник пролетариата, как каски шахтеров, стали мощным средством борьбы с поползновениями на всё, что олицетворяло справедливость, средством единственным (как мне казалось). И ерунда, что не все жалобы достигали цели. Хотя, может быть, поэтому дьявол до сих пор не победил, и KOT V SAPOGAH, он же Витька Ромашко, может быть спокоен.

Постепенно жалобы у меня стали превращаться в гневные агитки или призывы к возрождению забытой (а может, умершей?) справедливости родного правосудия. От права без правды меня тошнит так же, как от марганцовки. Материнская грудь без молока, с оттянутыми сосцами от отчаянного желания вкусить - так мне сегодня представляется дело, которым я занимаюсь. А тут ещё Витька Ромашко со своими сравнениями... Я заметил, что автоматически скатываюсь, сам того не желая, к ходатайствам-памфлетам, заявлениям вроде "За что боролись?" и "Произволу нет!" Это ерунда, причём полная, решил я и стал думать, во что бы трансформировать неожиданно появившуюся тягу к писательскому делу. Я начал писать рассказы. Появились и фельетоны.

Однако, интересный жанр эти фельетоны тире жалобы на злобу дня! Один из таких я напечатал в симпатичном журнальчике, издававшемся энтузиастами на непонятно откуда бравшиеся деньги. Эти энтузиасты были "пенсионерами из органов" - так я их называл. Журнал рассылался первым лицам этих самых органов. Ничего был журнал, приличный, протянул свои щупальца даже за пределы родного края. Мне отвели в нём страничку для консультаций, которую я превратил в литературную, быстро сообразив, какая возможность представилась. Фельетон стал первой публикацией в этом журнале. Своё творение я посвятил ретивости оперативных работников, перепутавших закон с кистенем. Написал про то, как опера из главка пытались "сожрать" моего клиента. И зубы наточены, и вилки постукивают по столу от нетерпения, а соус приготовлен такой, что аромат разносится далеко и шибает в нос.

Как обычно, номер с фельетоном лёг на стол руководству того самого главка, опера которого приготовились "отобедать" моим подопечным. Клиент был очень уязвим ввиду специфики работы, а у оперов давно не было громких уголовных дел. Отрыжка от фельетона не заставила себя долго ждать. Через неделю мне позвонил президент нашей адвокатской палаты и со смехом спросил меня, почему это вдруг я из адвокатов переквалифицировался в журналисты. Дело в том, сказал президент, что накануне к нему пришли бывшие его коллеги из органов - замруководителя главка и подчиненный ему опер. Они потребовали привлечь писаку-адвоката к строгой ответственности вплоть до лишения статуса и исключения из адвокатского сообщества. Я давно слышал про великую силу искусства, но истинный смысл понял только сейчас. В истории с моим клиентом я изменил всё - город, фамилии, время, - но не фабулу дела. Жалобщики безошибочно узнали в главных героях фельетона себя.

Я спросил, что меня ожидает, и услышал в ответ, что одно из двух: или расцвет писательской карьеры, или кончина карьеры адвоката. Как и Жюль Верн, наш руководитель тоже придерживался мнения, что рано или поздно мне придётся выбрать: либо быть хорошим адвокатом, но плохим писателем, либо хорошим писателем, но плохим адвокатом. Подумав, я сказал, что принципиальных возражений против сей трансформации не имею. Если фантаст был прав, то мой выбор не будет трудным: плохого адвоката я с удовольствием заменю на хорошего писателя. Мои рекомендации коллегам: фельетоны есть отличная альтернатива нудным жалобам-протестам и ходатайствам, на которые уже никто не обращает внимания.

А ведь было в истории Родины такое. Однажды литературные критики отметили печальный факт: писатели пописывают, читатели почитывают, а где, мол, глагол, прожигающий сердца и души? Если жалобы уже не действуют на судейских, может, стоит внести изменения в действующий Уголовно-процессуальный кодекс РФ, и в адвокатском "жалобном" творчестве фельетоны займут своё достойное место?

А потом мне заметили, что рассказы, которые я пишу, больше похожи на эссе. Эти замечания стали для меня руководством к действию, и я набросился на эссе. Меня зацепило, что известные истории, случившиеся со мной и друзьями, родными и близкими, можно разбавлять придуманным. В реальные истории я добавлял лучших исходов, и получалось даже забавно. На бумаге я улучшал свою собственную жизнь. Добавления делал исключительно в пользу счастливого конца, безжалостно вычёркивая неудачи и проигрыши, одновременно совмещая свои произведения с ежедневной судебно-процессуальной тягомотиной. Писать рассказы понравилось, они вдохновили меня, и вот именно тогда я замыслил роман. Если в эссе я "исправлял" реальные жизни, редактируя прошлое, то в романе задумал выплеснуть всех своих бесов и сбросить их на бумагу, которая, как известно, мудрее и терпеливее любого современного носителя информации.

Мне представлялось, что таким романом, который мысленно назвал романом-разочарованием, я смогу улучшить настоящее и направить своё будущее туда, где жизнь была бы если не раем, то хотя бы более или менее комфортным существованием, в котором нет места несчастьям, страданиям, бедности и вечной борьбе за место под солнцем.

В романе я хотел изобразить много мерзостей, несчастий и неудач в надежде, что в реальной жизни они сведутся к нулю. Я убеждал себя в том, что повседневные конфликты, коих в жизни (и в моей, в частности) бесчисленное множество, превратятся в благости, а беды и неудачи - в лёгкие случайности. Кто-то скажет, что это наивно и сильно отдаёт идеализмом с примесью фэнтези, а ещё чуть-чуть - известной психиатрам болезнью. "Но ведь это литература, - говорил я себе, - а какая литература без идеализма?!" В вечном стремлении облегчить себе существование человечество сломало мозги, оставив попытки изменить законы жизни и сделать саму жизнь невосприимчивой к боли, страданиям и несправедливостям. Евангелисты положили этим попыткам начало. Может быть, к ним что-нибудь добавлю и я.

Это потом друг детства Боря Калашников и сослуживец Глеб Луконин станут двумя катализаторами в принятии мною окончательного решения написать роман, а пока я раскачивался. Издав за свой счёт первую книгу, я сделал паузу, чтобы набрать рабочего материала, и пустился в мечты о скорой писательской славе. Немного погрезив в тщеславных думах о предстоящем, я вдруг понял, что роман есть маленькое предательство по отношению к профессии и к моей мечте. Мне показалось, что силы, которые мог бы направить на её достижение, уйдут в бумагу, как в песок, и отложил идею написания романа в сторону.

А тем временем объявился Борька. Это он высмотрел меня на улице родного города после того, как я уже окончил юридический и вроде как защищал незащищённых.

– Эй, не узнаём, что ли?
– произнёс кто-то над ухом и толкнул меня в бок. Я обернулся - Борька, мой толстый одноклассник Борька, был худ, ушаст и стал ещё выше.

Через десять минут мы сидели в нашей кафешке "Старая башня". Ещё через десять я узнал, что он служил в Прибалтике в артиллерии наводчиком. Об холодные снаряды он отморозил пальцы и поэтому держит кружку обеими ладонями. Всё это я узнал, пока мы пили кофе. К чему я это? А к тому, что Борька просто обязан был объявиться. Так и произошло. А вскоре он отбыл в таёжное село. Но перед тем как уехать, рассказал мне свою армейскую эпопею, которая у него продлилась дольше, чем у меня.