— А вы, мистер Уокер, что думаете об этом? Вы видели Калева Джонса?

— Никогда. Меня недавно усыновили. Хотя на фотографиях видел.

Я подумал, что Саул наверняка думает о своем любимом цветке, может быть, вспоминает, укрыл ли его одеялком. Вид у Саула был совершенно отсутствующий.

— Я люблю тебя, — пробормотал он, и я понял, что угадал.

— Что, простите?

— Нет, это я цветку.

У Мистера Кларка было лицо человека, узнавшего о крупном выигрыше в лотерею. Рафаэль молчал, и даже когда Энн Вандер спросила его о том, какие отношения были у Калева и убитых им хулиганов, он ответил только:

— Я не знаю.

Я был уверен, что Рафаэля не вырежут при монтаже — он был невероятно трогательный социофоб. Все мы были очень трогательной компанией. Мы говорили еще некоторое время, ругались, перебивали друг друга, и я заметил, что Энн Вандер общается с нами, как с маленькими детьми.

— Осторожнее с этим, — сказал я. — Мне четырнадцать, и я знаю об Иди Амине все.

— Осторожнее с чем? — спросила она. Я растерялся, потому что был уверен, что все сказал. Мистер Кларк показал мне большой палец, и я улыбнулся. Я погладил по голове нервного Леви и снова вышел к столу.

— Это, блин, обалденно, — сказал я. — Спасибо маме, папе и киноакадемии. Но давайте не забывать о мертвецах. Мы не готовы забывать о мертвецах. О призраках.

В этот момент за одной из камер мне почудился Калев. Он был в окровавленной операторской кепке, и он улыбался. Видение длилось всего секунду, но я был уверен, что это не галлюцинация. Хотя, наверное, многие поехавшие в этом уверены.

— Пусть лучше убьют тебя, — сказал я. — Но не преступи черты!

Затем я сказал:

— И эти — одни в своей смерти,

Уже забытые миром.

Как голос дальней планеты,

Язык наш уже им чужд.

Когда-то всё станет легендой,

Тогда, через многие годы,

На новом Кампо ди Фьори

Поэт разожжет мятеж.

Лия засмеялась. И, Господь Всемогущий, насколько же мне нравилось, как я читаю.

— Отличное завершение для этой пламенной речи, — сказала Энн Вандер. — Это ваши стихи?

Я покрутил пальцем у виска.

— Это Чеслав Милош.

Они должны были это вырезать, но я не боялся. Я уже ничего в целом мире не боялся. Я сел на удобный диван и почувствовал, что мы ведем такую непринужденную беседу, приложил бутылку к горячему лбу, словом, ощутил себя как дома.

— Итак, спасибо, что были с нами, дорогие телезрители, — сказала Энн Вандер, сладко улыбнувшись. — Сегодня нам всем есть над чем подумать.

— Снято!

Энн Вандер тут же изменилась в лице, она возвела глаза к потолку.

— Они просто чокнутые!

К нам она даже не обращалась. Я вдруг засмеялся, оттого, что мне было хорошо, и оттого, что мы сделали все то, во что я даже не верил. Это были мои сорок минут славы. Леви приложил холодную руку к моему лбу.

— Тебе нужен литий, — сказал он. Я улыбнулся ему, я видел его как никогда ярко.

Потом я узнал, что это они тоже сняли.

Я закурил, рассматривая свое изображение на экране планшета. Я сам себе улыбался. Комментарии текли сплошным потоком, я давно уже отчаялся читать все. Я выхватывал отдельные фразы из этого бурного моря слов, как маленьких рыбок. Меня спрашивали: Меви реален?

Я засмеялся, щелкнув на комментарий, приклеивая его внизу экрана, чтобы все пользователи видели этот высокоумный вопрос.

— О, конечно, Меви реален, — сказал я. — Меви — самая реальная реальность. Мало в чем я могу быть так уверен.

Я широко открыл рот и высунул язык, изображая порно-звезду, потом затянулся, выпустил дым прямо в камеру, наблюдая, как затуманивается на секунду мое лицо. Читать комментарии было занятием успокаивающим, почти медитативными. Что может быть лучше, чем смотреть на то, какими стремными могут быть люди с незнакомцами? Так много предположений.

Девочки в комментариях бурно радовались моему заявлению о Меви. Так они называли нашу с Леви пару. Я даже нашел на Тумблере одноименное сообщество, в котором девчонки выставляли наши фотки в венцах из сердечек и резали гифки из финальной части интервью, когда Леви советовал мне принять литий. Этот кадр пустили после титров, и он чрезвычайно понравился девочкам, которые в обычной жизни и внимания бы на такое не обратили.

Короче говоря, существовало целое сообщество людей, свято убежденных, либо же желающих думать, что я — гей. Мне, может быть, хотелось разочаровать их, но Вирсавия сказала, что это невозможно, и я решил расслабиться. Для этого пришлось постановить, что Меви мне нравится больше, чем всякая экзотика вроде Сакси. Такова цена славы, думал я. А что еще?

Во-первых, девчонки считали меня горячим. В старой доброй дилемме о том, Иосиф Прекрасный я или все-таки лягушка, победил с большим отрывом первый вариант. То есть нет, девчонки все еще делали коллажи со мной и лягушками, но все это было выполнено с обожанием, и я не расстраивался. Горячее меня был разве что Рафаэль, но он сам был этому не рад.