— Зацени магию, Леви!

— Стремно это все. Может, домой поедем?

— К мамочке хочешь?

— Отвали, Макси!

Я посмотрел на потолок с этими фонарями, затем на занятых, безразличных к нам операторов. Все это было страшно интересно, ново. И у меня было странное ощущение от того, что комнатка, которая казалась мне герметичной (два бежевых дивана, стеклянный столик с бутылками воды от спонсоров и кресло ведущей), на самом деле продолжалась чисто техническими штуками: черными взглядами камер, операторами в кепках, лампами. Как будто то, что казалось реальным прежде, расширялось. На стене позади нас был зеленый экран, туда проецировались потом все эти видео, результаты опросов и виды ночного Дуата. Ведущая уже сидела в кресле, у нее был раздраженный вид, она взглянула на нас так, что люди похрупче меня могли бы и поежиться. Эли вот шепнул мне:

— По-моему она злобная.

— Какого хрена они опоздали? — бросила она Мисти. — Я, мать твою, здесь вечно должна сидеть? Мисти, еще один такой прокол, и ты полетишь сажать апельсины обратно в долбаный пригород долбаного Дильмуна первым же рейсом. И ни один долбаный трудовой кодекс меня не остановит.

— Вы повторяетесь. Если вы еще раз произнесете слово "долбаный", — сказал я. — Вам тоже придется сменить профессию.

— Это тот гребаный чокнутый ребенок? — спросила она у Мисти. — Надеюсь, он достаточно чокнутый.

По крайней мере, моим советом она воспользовалась. У Мисти дрожал голос, она убрала прядь волос за ухо, почти прошептала:

— Садитесь, как вам удобно, хорошо?

Может, и правда лучше апельсинки выращивать где-нибудь под Дильмуном. Я слышал, как Вирсавия шепчет что-то вроде:

— Прославься, прославься, прославься, милая, стань звездой.

Эли сказал:

— Мы делаем это ради Калева, Вирсавия!

— Его родители нас возненавидят, — сказал Саул. Я тоже об этом думал, но отступать было некуда. Если об этом не рассказать — никто никогда не узнает. Правда, истина и после правды — это не только мой статус в Фейсбуке, но и мое жизненное кредо.

К нам ко всем прицепили маленькие, смешные, словно шпионские микрофончики. Я сел между Леви и Лией, прямо напротив ведущей. Она была такая блестящая, плотно накрашенная блондинка, с прической волосок к волоску и очаровательным, чуточку детским лицом, черты ее полностью противоречили впечатлению, которое она на нас произвела. Я склонился к Лие:

— Солнышко, ты же не отдрочишь мне?

— Тебя непременно возбудит камера, так что наверняка — да.

Кто-то, кого я даже не увидел, дал команду "снимаем!", и я подумал, что все заработало. Леви рядом со мной завозился. На лице ведущей, за секунду перед командой, лампочкой зажглась очаровательная, бумажная улыбка.

— Доброй ночи, дорогие телезрители. С вами Энн Вандер и "Не сегодня". Не сегодня выборы, не сегодня налоги, не сегодня просроченные кредитные карты, не сегодня сокращения на работе. Погрузитесь в мир самых странных событий Нового Мирового Порядка. Сегодня у нас особый выпуск, школьники из Ахет-Атона, городка, где разыгралась трагедия Калева Джонса и его обидчиков, расскажут нам что-то, что может кардинально изменить наши представления о личности убийцы.

Объектив большой камеры повернулся в нашу сторону. Леви шепнул мне:

— Прекрати улыбаться, ты выглядишь как чокнутый.

Я наклонился к нему и сказал:

— Я и есть чокнутый.

Я был почти уверен, что мою реплику услышат. И мне это нравилось. Мне вдруг все стало очень нравиться. Энн Вандер повернулась к нам, одарив нас нежной улыбкой, которой я бы теперь ни за что не поверил.

— Некоторые из телезрителей наверняка уже увидели ваше видеообращение. В нем вы утверждаете, что Калев подвергся влиянию какой-то сущности.

Тут она сделала паузу, и я подумал, что в нее стоило бы вставить закадровый смех. "Не сегодня" было особенной программой. Циничной до невозможности и далеко не такой простой, как казалось. Телеведущая, нормальная до тошноты, говорила с разными фриками, и в этом контрасте была самая суть. Энн Вандер как бы шептала людям по ту сторону экрана "ну мы-то с вами знаем", и возносила тем самым телезрителя на недостижимый уровень морального превосходства. Я увидел в кресле мистера Кларка. У него был очень довольный вид, но он явно был бы не против закурить и нервничал по этому поводу.

Я сказал:

— Привет-привет-привет. Да, у меня есть подозрение, что мы раскрыли заговор столетия. Это даже круче известия о том, что правительство фторирует воду!

Эли сказал:

— Калев Джонс ни в чем не виноват.

Вид у него был самый отчаянный, и я подумал, что мои маленькие садисты перед теликом непременно насладятся.

Вирсавия блестяще улыбалась, Рафаэль смотрел в диванную подушку, Лия сложила руки на груди, всем видом выражая пассивную агрессию, а Леви дрожал. Только Саул держался легко и непринужденно, как и везде.

— Я кратко изложу в чем суть, — сказал я. — Вы не против?

Энн Вандер кивнула, сказала свое хорошо артикулированное "да, пожалуйста", и я подумал: это совершенно незаметно, что ты долбаная стерва, Энни.

— Дорогие друзья, вы же знаете, что за семь шагов от любой статьи в Википедии можно дойти до Гитлера. И это не случайно. История Калева Джонса тоже начинается с Гитлера.

— Макси, — прошептал Леви, но я его уже не слушал. Внутри меня все кипело, и я должен был говорить.