— Ты в порядке? — покосился Ледяной на Вульфа, для которого подобного рода походы стали первыми в жизни, криво, но довольно усмехнувшись, когда парень восторженно охнул, не сразу в силах передать все свои эмоции от увиденного и услышанного, — Раны не трогай, они сами заживут со временем. А ты куда собрался?!

Сидя на Нефрите возле полыхающего огня и не в силах убрать свои руки от его горячей ароматной кожи, я испуганно обернулась на рык Отца, видя, как тот кинулся к Карату, который уже почти растворился в полумраке подступающих сумерек, как всегда не говоря ни слова о своих планах, но останавливаясь сейчас лишь для того, чтобы подчеркнуто безразлично дернуть своим мощным плечом:

— Немного исследую местность.

— И это мне говорит тот, кто знает каждую травинку своей земли и все близлежащие территории? — скрестил на своей груди ручища Ледяной, выгибая насмешливо и подозрительно свои широкие брови.

Но Карат остался верным себе, не сказав ничего, лишь чуть дернув кончиком губ, растворяясь в темноте, словно его и не было под недовольное бурчание Отца, и мягкий смех Сумрака, который подошел к Ледяному, чтобы похлопать ладонью по его плечу:

— Оставь его, друг мой! Карат знает, что делает Всегда знал.

— …Куда пошел отец?

От голоса Нефрита мое сердце дрогнуло радостно и восторженно, на секунду даже задохнувшись!

ОТЕЦ!

Он впервые назвал Карата своим Отцом, тут же застыв и смутившись, скорей всего почувствовав мои эмоции, которые я никак не могла обуздать в себе, как бы не кусала губы, чтобы не улыбаться во все зубы, с облегчением слыша рокочущий голос Янтаря:

— Надеюсь, он пошел за едой!

— Лучше бы тебе язык контузило вместо руки! — усмехнулся Туман, потирая окровавленное плечо, но глядя на вечно голодного Янтаря так по-доброму. что рассмеялись все приглушенно и наверное даже облегченно.

Все закопошились, присматривая за костром, о чем-то тихо переговариваясь и пытаясь насладиться моментами тишины…а еще стараясь не думать о том, что будет на рассвете.

Растянувшись на своем Нефрите и крепко обнимая его руками за мощный торс, я слушала его ровное и глубокое дыхание, касаясь губами гладкой горячей кожи, даже если понимала, что нельзя и не тот момент, чтобы предаваться страсти.

Я любила его так сильно, что не могла передать это словами, не смогла бы передать даже кончиками пальцев, которые скользили по его коже, ощущая, как напрягаются его тугие мышцы и меняется дыхание.

— …как я смогу отпустить тебя?…

Слыша, как его дыхание изменилось и сильные пальцы сомкнулись на спине, я не чувствовала облегчения, боясь пошевелиться и понять, что минуты нашей близости пройдут слишком быстро и наступит страшный момент, когда ему нужно будет уходить.

— Старшие сыновья королей всегда становились приемниками отцов и наследовали трон и силу рода. Младшие же должны были оберегать трон и своего брата, как главную ценность. Когда они достигали наивысшей силы, на их грудь наносили раны, которые не заживали долгое время и оставались шрамами. Особый знак верности королю и воинской силы.

— …как у Свирепого? — прошептала я едва слышно, вспоминая его шрамы, которые рассекали грудь ровной двойной галочкой от плеч к центру груди.

— Да…у меня не было братьев, а Север остался совсем один. У него есть только я.

Со знаком защитника или без него, я не оставлю брата одного, Кудряшка, пожалуйста, пойми меня…

Я честное слово пыталась!

Прилипнув к своему мужу всем телом, я молилась о том, чтобы врасти в него!

Стать маленькой родинкой на его идеальном большом теле, чтобы всегда быть рядом, жить им, дышать им, делить с ним боль и кровь, и. если придется, умереть в единый миг, засыпая навеки под стук его сердцебиения.

Но, наблюдая украдкой за Севером и Мией, я понимала, что не смогу сказать Нефриту — будь со мной и забудь обо всем. То, что происходило сейчас, было выше понимания простого человека, но я была женой Берсерка и обязана была смотреть на многие вещи иначе.

— Поспи, ты устала, — Нефрит легко коснулся губами моего лба, поглаживая по спине мягко и убаюкивающее, согревая своим теплом и обволакивая ароматом, лишь улыбнувшись, когда я упрямо покачала головой, боясь упустить драгоценные секунды нашего покоя, даже если веки были тяжелыми и голова гудела от этого сумасшедшего дня, насыщенного массой событий.

Притихнув, я лежала на его груди, продолжая отчаянно обнимать и пытаясь придумать, что же я скажу с рассветом, чтобы передать, что моя душа и сердце с ним, и при этом не разрыдаться, прислушиваясь к тихим разговорам вокруг и умиротворяющему треску костра.

Конечно же, никто не спал.

Но все равно напряженно вытянулись, оттого что спустя несколько часов, когда темная и тяжелая ночь вступила в свои права, Карат вернулся как обычно подчеркнуто спокойный и без единой эмоции на своем прекрасном лице, проговорив: