Но я не была бунтаркой. Или импульсивной. Я была Норой Гилберт.

Уродливой покорной Норой Гилберт.

И прямо сейчас мне нужно переодеться в одежду, выбранную для меня матерью.

Несколькими минутами позже я встретилась с ней в прихожей, одетая в длинную синюю юбку и белую блузку. Я хотела сказать, что с тех пор, как мне исполнилось пять, я сама в состоянии подобрать себе наряд, но не решилась. Знала, что лучше не спорить. Нет смысла подбирать ненужные аргументы. Мои чувства относительно чего-либо несущественны. Я остановилась, пытаясь услышать то, что было много лет назад.

— Я надеюсь, что не опоздала, — сказала Рози, входя в дом. Как будто она жила здесь. Как будто бы она принадлежала этому месту.

— Конечно, нет! Ты как раз вовремя, — просияла моя мать. — Давай, Нора. Не забудь шарф, — напомнила она мне.

Стоя с опущенной головой, я изо всех сил старалась не обращать внимания, как любезничают друг с другом Рози и моя мать. Взяв со стоящего рядом с дверью стола тонкий шарфик, я затянула желтую узорчатую ткань вокруг руки так крепко, что он перекрыл приток крови к пальцам. Мне понравилось онемение.

Я проследовала за двумя женщинами к машине. Никто не разговаривал со мной по дороге в церковь. Тем лучше. В любом случае мне не хотелось говорить. Я была слишком занята, опасаясь того, что ждало меня впереди.

Рози въехала на стоянку у небольшого белого здания и заглушила двигатель. Я вышла не сразу. Знала, что получу выговор, но не могла заставить себя открыть дверь.

Мать стукнула ладонью по окну, напугав меня. Ее лицо приняло угрожающее выражение, и я поспешила выйти, прежде чем она начала бы силой вытаскивать меня.

Рози стояла снаружи, и её глаза сверкали.

Мы пошли в церковь, но мне к горлу подкатывала желчь.

— Всё выглядит так, как я помню, — проворковала Рози, оглядев небольшое помещение. В течение пары коротких месяцев, когда она жила с нами, Рози была послушным ребёнком: каждое воскресенье посещала церковь вместе с моей семьей. Матери нравилось видеть её одетой в нарядную одежду, с заплетенными волосами и прекрасную. Рози было выделено специальное место между матерью и отцом. Я сидела со стороны отца, пытаясь не огорчаться из-за того, что была изгоем в собственной семье.

После того, как Рози была вынуждена уехать, мама не ходила в церковь несколько месяцев. И я была рада передышке. Мне никогда не нравились восторженные проповеди и постулаты о страхе и послушании, проповедуемые из-за кафедры.

Но когда мы вернулись, мать посвятила себя новой цели. Возрождённой мести. И я стала центром внимания.

Я подняла глаза на гигантский витраж, украшающий большую часть задней стены. Это была единственная прекрасная вещь в этом месте. Когда я смотрела на него, то мне почти удавалось игнорировать ужасное ощущение, что мой желудок словно завязывается в узел, которое я испытывала всякий раз, когда мы приезжали.

Маленькая церковь с паствой всего около пятидесяти человек. И преподобный Миллер управляет своей паствой с пламенной страстью ревностного фанатика.

Мама погладила Рози по плечу и прошла мимо неё по проходу от двери к кафедре. Мне полагалось следовать за ней, что я и сделала.

Я вошла в святилище, закрыв за собой дверь.

Я здесь не для того, чтобы молиться.

Я здесь для того, чтобы исцелиться.

У матери тоже есть свои собственные иллюзии.

Мать ухватилась за исцеление верой в те мрачные дни, когда Рози ушла, а папа умер. Она убедила себя, что Бог превратит меня в дочь, которой она всегда хотела, чтобы я была.

Когда это не сработало, мама вернулась к медицине. Несмотря на только что перенесённую пластическую операцию, она по-прежнему настаивала, чтобы я присутствовала на исцеляющей проповеди. Потому что было очевидно, что в её глазах и в глазах каждого, кто смотрел на меня, я всё ещё была недостаточно хороша.

Мы вошли в кабинет, расположенный сразу же позади святилища. За столом, сложив руки в молитве и низко склонив голову, сидел высокий лысеющий мужчина.

На первый взгляд он не казался устрашающим, но когда пастор открывал рот, то мог поставить на колени кого угодно. Ему досаждали людские заботы и страхи. Он управлял и манипулировал ими так, чтобы удовлетворять свои собственные планы. Я ненавидела его.

Больше книг на сайте - Knigoed.net

Мать же любила пастора до такой степени, что это почти напоминало идолопоклонство. Правда, она никогда не признает этот специфический грех. Или какой-либо ещё.

Мы подождали, пока священник не закончил свою молитву. Мы никогда не прерывали его и не шумели. Однажды я случайно наступила на скрипучую половицу и была вознаграждена отвратительным щипком в подмышку. Синяк продержался почти две недели.

Наконец, преподобный Миллер поднял взгляд, давая нам невербальное согласие на вход в комнату. Мы прошли к нашим обычным местам. Мать и Рози сели на диван, а я заняла место на полу под большим деревянным крестом на стене. Я подогнула ноги под себя и расправила юбку. И почувствовала себя больной. Меня трясло.