Он узнал о карьере Брук, ее планах и стремлениях. А она узнала о многих нюансах, связанных с управлением дома Джейдона. Она рассказала про свою лучшую подругу Тиффани, а он описал несколько своих наиболее влиятельных подданных.

Наверное, время и вправду остановилось, потому что казалось, прошла целая вечность, прежде чем они перестали обмениваться историями и делиться секретами. Но подобное было невозможно, верно?

Наконец, собравшись с духом, Брук спросила:

«Наполеан, мое тело переживет то, что с ним сейчас происходит?»

Наполеан замолчал… но только на мгновение.

«Пока ты остаешься живой — ты будешь исцеляться, в этом можешь быть уверена. Мой яд самый мощный в доме Джейдона, — Он сделал паузу, как бы обдумывая свои слова. — Поэтому твое превращение было таким быстрым и эффективным. Хоть и болезненным, — В его тоне скользнули темные нотки, указывая на глубокие муки сожаления. — Брук, то, как ты страдала… у меня нет слов, чтобы выразить… насколько я сожалею. Хочу, чтобы ты знала, я бы никогда не обошелся с тобой так жестоко».

Брук сдержала слезы. Она знала это глубоко в душе, но воспоминания были слишком свежими. Замешательство от того, что с ней происходило прямо сейчас, было слишком острым. Мужчина, жестоко обращавшийся с ее телом, не был Наполеаном. Она это понимала. Она действительно понимала, но тело ведь принадлежало ему. Это были его руки, ладони, мужская плоть. Она не знала, что сказать, поэтому промолчала.

«Брук?»

«Откуда ты знаешь, что он оставит меня в живых?» — наконец спросила она.

Наполеан вздохнул.

«Он вынужден. У него есть план. И этот план требует, чтобы твои основные физические функции смогли его успешно перенести».

«Что за план?» — спросила Брук с нарастающим беспокойством.

«Не думай об этом, Брук. Я бы рассказал, если бы считал, что это тебе как-то поможет, но я не хочу, чтобы ты себе все это представляла. Ты выживешь. Несмотря ни на что. И прямо сейчас это самое главное».

Брук собиралась возразить. Она знала, что Наполеан действовал согласно своей натуре. Для него на первом месте всегда будет стоять ее защита, но нравится ему это или нет, они были оба в этом замешаны. Без согласия Брук, его мир стал ее миром, а его враги — ее врагами. Она намеревалась настоять на более детальной информации, но неожиданно кое-что поняла. Наполеан находился на ужасающей, неизведанной территории и, несмотря на опыт управления вампирами в качестве короля, как мужчина он не мог оправиться от чувства беспомощности, даже когда пытался успокоить Брук. Это была абсолютная правда. Он не хотел, чтобы она представила себе дальнейшие планы Адемордна, потому что ему самому было трудно с этим смириться. Какому мужчине не было бы?

«Они идут», — внезапно сказал Наполеан, прерывая ее мысли.

«Кто идет?» — спросила Брук.

«Мои воины».

Она не смела надеяться.

«Сколько их? Что они собираются делать?»

Наполеан сразу посерьезнел.

«Их немного, но этого будет достаточно. Они ворвутся в домик, попытаются захватить и подчинить меня, прежде чем Адемордна их уничтожит. После того как достигнут желаемого, они заберут меня отсюда и пришлют женщин, которые о тебе позаботятся. Исцелят тело. Этот кошмар для тебя почти закончился, Брук. Пожалуйста, продержись еще немного».

Брук попыталась проглотить свой страх. Что, если уже было слишком поздно? Что, если его воины проиграют и Адемордна их всех убьет? Что, если их план сработает, но Наполеан никогда не вернется в свое тело? Что тогда будет с ней? Отпустят ли ее его люди? Будут ли они винить ее? Накажут ли? И даже если они не станут этого делать, как она сможет вернуться к прежней жизни… будучи уже вампиром? О боже, что же будет дальше? Ничего хорошего из этого не выйдет.

«Брук, — прошептал Наполеан. — Успокойся, Draga mea. Все будет хорошо. Все пройдет хорошо».

Она пыталась. Она действительно пыталась. Брук хотела поверить Наполеану. Черт, ей нужно было ему верить, чтобы сохранить свой рассудок. Но ее охватило странное предчувствие на глубоко интуитивном уровне, которое не позволяло этого сделать. Кроме самого очевидного, что-то еще было ужасно… ужасно неправильно. Что-то тревожило ее гораздо сильнее, чем та жестокость, которой подверглось ее тело. Или того факта, что она уже не была человеком.

«Что-то не так, Наполеан, — настаивала она. — В смысле, кроме самого очевидного. Пожалуйста, Наполеан, что ты мне не договариваешь?»