— Я не пытаюсь тебя мучить, Iubita mea. Я лишь хочу…

Он осекся.

Брук взяла его лицо в свои руки и пристально уставилась в светящиеся глаза.

— Чего ты хочешь, Наполеан? Скажи мне, потому что я не переживу эту пытку.

Он покачал головой, а затем снова встал перед женой на коленях. Поднял ее ноги и аккуратно положил их себе на плечи. Затем, нежно поглаживая бедра, подтянул женщину вперед, пока головка члена не уперлась в ее истекающую влагой плоть.

Сердце Брук перестало биться, когда она почувствовала жар и размер его естества. Оно было твердым словно копье и влажным от первых капель наслаждения. Она затаила дыхание… в ожидании. Когда ничего не произошло, она прошептала:

— Чего?! Чего ты хочешь?!

Его глаза сказали, что Наполеан балансировал на грани полной потери контроля.

— Ты моя, — выдавил он сквозь зубы. — Скажи это.

Брук почувствовала большую твердую головку его члена, что толкалась у входа ее лона, стремясь войти внутрь. Она с трудом смогла собрать свои мысли, не говоря уже о способности говорить. Наполеан выглядел полностью охваченным похотью и страстью.

А также любовью…

Разве это было возможно?

Она открыла для него свое сердце, поэтому знала, что подарит также и тело.

— Я твоя, — прошептала она.

Наполеан толкнулся бедрами вперед, проскальзывая внутрь и растягивая ее на несколько дюймов, прежде чем снова остановиться. Мощные бедра дрожали от напряжения, еле сдерживаясь, чтобы не войти глубже.

— Скажи это громче, Брук, — Он прикусил нижнюю губу. — Говори искренне, — В его голосе послышалось такое сильное отчаяние, и внезапно она поняла…

Этот мужчина прожил в одиночестве дольше, чем она могла себе представить.

Целую вечность.

Он стоически нес на своих плечах все тяготы своего народа и заботился о потребностях каждого, кроме своих собственных, ставя интересы других превыше всего. Он защищал род вампиров от внутренних и внешних угроз, ведя своих подданных через радикальные изменения во времени, месте и идеологии, не имея никого рядом с собой.

Не получая ответной благодарности.

Его власть была настолько велика, что все знакомые боялись его. Наполеан практически не мог свободно выражать свои желания и потребности.

Открыть свою душу.

Впервые за все время у него появилось тихое убежище — гавань блаженства, — и ему нужно было знать, что оно принадлежит ему…

И только ему одному.

— Я твоя, Наполеан.

Ее голос был наполнен уверенностью.

Он несколько раз быстро моргнул, и она поняла, что он пытался сдержать слезы.

— Навсегда, до скончания времен, — добавила она шепотом.

А затем дотянулась до его сознания, вслепую пытаясь извлечь информацию из его памяти, в отчаянной попытке найти способ рассказать ему о своих чувствах на его родном языке: «Regele meu frumos si neinfricat».

Она надеялась, что сказала все правильно: «Мой бесстрашный, прекрасный король».

Наполеан опустил голову и подался вперед, глубоко погружаясь в ее гостеприимное тепло. Низкий стон сорвался с его губ, плечи напряглись, голова запрокинулась, и он начал двигаться в энергичном ритме.

Брук вскрикнула, когда ее охватило божественное ощущение. Она испытывала всепоглощающее удовольствие от его глубоких, сильных толчков. А затем Наполеан уткнулся носом ей в шею, губы отыскали пульс и его рот плотно прижался к коже прямо над сонной артерией.

Брук напряглась. Она знала, что последует за этим.

Единственное, чего она боялась — и ожидала, — больше всего с тех пор, как узнала, кем являлся Наполеан.

С тех пор, как узнала, что означало быть его судьбой.

Но укуса не последовало.

По крайней мере, не такого, какого она ожидала.

К удивлению Брук, он отпустил ее кожу, словно передумав, и начал нежно, благоговейно целовать ее вдоль вены, медленно спускаясь к ключице.

А затем еще ниже.

Пока не остановился, расположившись прямо над левой грудью. Потом он поднял голову и встретил ее страстный взгляд, в его собственном горел жестокий, дикий голод.

Их глаза встретились, наполненные чем-то настолько первобытным, древним и важным, что у нее перехватило дыхание.

И затем он ее укусил. Не в шею. Не в сонную артерию. А прямо сквозь мягкую плоть груди, проникая в ее сердце одним быстрым, почти змеиным движением.

Оргазм, охвативший тело Брук, был умопомрачителен. Она была уверена, что каждый мужчина и женщина в Лунной долине услышали ее крик. И молилась, чтобы Наполеан использовал свою почти божественную, как она подозревала, силу, дабы они не потревожили сон ребенка.