Шрифт:
Она говорила ровно, но Мара еще никогда не видела ее в таком бешенстве.
– Я попрошу вас больше не угрожать моей подопечной. Иначе я подам жалобу в Совет.
– Делайте, что хотите! У меня есть все полномочия директора этого пансиона.
– Хорошо, Найджел. Думаю, Совет, который так давно ищет возможности исследовать способности Мары, обрадуется, когда узнает, что вы ее выгнали. Не так ли, мисс Линкс? Ваше начальство будет радо? И сэр Чарльз Уортингтон, который не так давно лично уговаривал мою подопечную поехать в Совет, несомненно, одобрит Ваше поведение.
– Она дерзит! И намекает на мою недобросовестность. Это недопустимо! – чуть тише сказал Смеартон.
– Она несовершеннолетняя. И все претензии к ней вы можете озвучить мне, как ее законному опекуну. Но вам повезло. Я пришла написать заявление.
– Об уходе? – англичанину плохо удалось скрыть надежду.
– Нет, – Вукович привычным жестом поправила очки и аккуратно сложила руки на коленях. – Мисс Корсакофф покидает Линдхольм на неопределенный срок. При необходимости я оформлю ей академический отпуск.
– Но куда вы ее направите? – не удержался Смеартон.
– А это, профессор, конфиденциальная информация. Да, мисс Линкс, у меня для вас директива из Совета. Получена только что. Вы сняты с дела мисс Корсакофф.
Глава 14. Легенда о Четырех
– Но куда мы уезжаем? – взволнованно шептала Мара, с трудом поспевая за быстрым шагом опекунши.
– Я не собираюсь произносить это вслух.
– А на бумажке?
– Ты узнаешь об этом в момент прибытия. Не раньше.
– А выезжаем когда?
Вукович остановилась и взяла подопечную за плечи.
– Без во-про-сов, – отчеканила она и поспешила дальше к своему кабинету. – Иди к себе, я сама зайду за тобой.
– А вещи?.. – Мара снова поймала себя на вопросительной интонации и решила переформулировать. – В смысле, мне же надо собрать вещи!
– Не сегодня. Мне надо будет отлучиться кое-куда, потом я зайду. Кроме того, ты наверняка не разобрала сумку после Швейцарии.
– Ну…
– Вот пусть она так и стоит.
И Вукович, звонко ударяя каблуками, удалилась, оставив Мару в полнейшей растерянности.
И удивлял девочку не только факт предстоящего отъезда. В последнее время она и без того болталась туда-сюда, как кочевник, и привыкла к путешествиям. Нет, ее насторожила Вукович. Во всей этой истории она должна была испытывать негодование, раздражение, упрямство… Но уж точно не радость. Однако хорватки глаза блестели, будто в предвкушении чего-то. Она напоминала ребенка, который давно ждал чего-то, и все донимал родителей, и вот оно, наконец, должно произойти. Еще никогда Мара не видела на лице хорватки такого выражения. И было в нем что-то жуткое.
Мара осознала, что если сию же секунду не получит хоть какие-нибудь ответы, ее просто разорвет на мелкие кусочки. И пока агенты не успели опомниться и не нацепили на нее новый браслет с прослушкой, она отправилась к человеку, который любил отвечать.
Миссис Медеа Дзагликашвили нашлась на своем обычном месте. Сидела в любимом кресле, обитом пурпурной тканью. Из открытого окна веяло морской прохладой, на столе клубился пар над изящной чашечкой чая с чабрецом. И не надо было даже втягивать носом знакомый тонкий аромат: грузинка другого напитка не признавала.
Она обмахивалась веером и, чуть склонив голову, читала книгу с пожелтевшими страницами в толстом кожаном переплете. Черная без единого седого волоса коса тяжелым питоном свилась на голове в клубок. Округлые белые плечи покрывала россыпь мелких родинок, напоминающая карту звездного неба. Тяжелое дыхание сопровождалось грудной хрипотцой.
– К вам можно? – осторожно возвестила о своем присутствии Мара, чтобы не напугать женщину.
– Тамрико! – густые брови поползли наверх, лицо преобразила улыбка. – Ты давно не заходила. Садись, моя дорогая, угощайся.
Медеа Дзагликашвили разговаривала с Марой на русском. Наверное, поэтому в обществе грузинки девочке всегда было уютно и спокойно.
– У меня сладкий миндаль, сушеные персики и абрикосы… Кушай, ты еще такие не пробовала. Моя сестра делала своими руками.
Мара не была голодна, но не хотела обидеть профессоршу и взяла из вежливости сморщенный коричневый сухофрукт. Выглядел он довольно прискорбно. Но стоило поднести его ближе, как запахло солнцем, летом, чем-то неуловимо теплым и сладким. Будто ткнулся носом в целую гору свежих, сочащихся спелостью плодов. А вкус…