— Эй! Не делай так. Ты сделаешь ей больно. — Я наклоняюсь, поднимаю собаку на руки и прижимаю к груди.

Он склоняет голову набок, темные глаза смотрят оценивающе, руки все еще скрещены на груди.

— Если это не твоя собака, то откуда ты знаешь, что это она?

— Гм... очевидно потому что она миленькая и хорошенькая.

Собака начинает извиваться, заставляя меня ее опустить.

Она тут же направляется к клумбе, задирает лапу и мочится.

«Ха. Полагаю, она — это он».

— А теперь твой неопределенного пола пес мочится на мои цветы. Потрясающе, — ворчит он.

Я не осмеливаюсь сказать, что наступила на его клумбу с драгоценными цветами.

— Ну, ясно, что она пес... я имею в виду, он пес! — Раздраженно глядя на него, собираю волосы и отжимаю из них лишнюю воду.

Я насквозь промокла.

Моя пижама прилипла к телу, и... боже милостивый, я без лифчика!

Когда меня осеняет, я резко поднимаю взгляд и вижу, что Ривер смотрит на меня.

И он не смотрит мне в лицо.

Нет. Его взгляд неотрывно прикован к моей груди без лифчика. Я складываю руки на груди и громко откашливаюсь.

Он поднимает на меня глаза. Мрачные и угрюмые.

У него даже не хватает порядочности выглядеть смущенным после того, как его поймали на том, что он пялился на мою грудь.

«Мудак».

— Ну… полагаю, мне пора.

— А собака? — У этого парня постоянно хмурое выражение, но все равно он умудряется выглядеть еще более мрачным.

Необъяснимо.

Я смотрю на пса, который теперь мило рычит на траву. Или то, что лежит на траве и заставляет его рычать.

Я подхожу и поднимаю его. Рычание немедленно прекращается, и он прижимается к моей шее, будто ищет утешения и контакта.

По какой-то причине у меня в горле образуется комок. Должно быть, гормоны беременности играют.

— Я возьму его к себе домой и попытаюсь выяснить, кому он принадлежит.

Ривер издает невеселый смешок.

— Поверь мне, у этой собаки нет хозяина. Без ошейника и бирки. Он тощий, и шерсть у него в чертовых колтунах. Кто-то давно его выкинул.

Теперь, ощущая его в своих руках, я замечаю, какой он маленький, а я-то считала, что его шерсть спуталась от внезапного купания. Но теперь, когда Ривер указал на это, я вижу, что пес сам по себе. И в этот момент сердце разрывается.

Я крепче прижимаю его к себе.

— Зачем кому-то так поступать? Выбрасывать милую, беззащитную собачонку на улицу, совсем одну.

— Потому что люди — о*уевшие эгоисты.

Я вздрагиваю от резкости его слов.

Он пристально смотрит на меня. Я смотрю ему в глаза. И то, что я в них вижу, меня удивляет.

Потому что я узнаю этот взгляд. Я видела его в отражении собственных глаз каждый раз, когда могла посмотреться в зеркало. Я и сейчас его вижу.

Словно твоя душа пуста. Абсолютно.

Гнев, боль и страдание поглотили тебя полностью, и не осталось ничего, кроме пустоты.

«Он испытал боль. Знает, каково это.

Он такой же, как я».

Ощущаю в груди толчок и внезапную связь с ним, которую никогда не испытывала ни к кому в своей жизни.

Он моргает, и когда снова смотрит на меня, его взгляд суровый и непроницаемый. В глазах не отражается вообще никаких эмоций.

Это заставляет меня задуматься, было ли то, что я только что видела, реальным. Но я знаю, что было. Потому что почувствовала это. Как чувствую собственную боль.

Он пытается от меня отгородиться. Но слишком поздно. Я уже все рассмотрела.

И он прав. Люди ах-уехавшие эгоисты. В конце концов, за одного такого я вышла замуж.

Но только некоторые, не все.

— Ты прав, — говорю я. — Некоторые люди ах-уехавшие эгоисты, но…

— Ах-уехавшие? — прерывает он меня, заливаясь смехом.

Я снова закатываю глаза. Дважды за десять минут. Если буду продолжать в том же духе, у меня голова разболится.

— Как я сказала, — надменно продолжаю, — некоторые люди эгоистичны сам-знаешь-кто, но не все. И уверена, ты понимаешь, что я имела в виду под ах-уехавшими.

— Не хотелось бы лопать твой пузырь, Рыжая, но все люди эгоисты. И я понял твою странную уловку. Просто никогда не встречал никого, кто бы так старался не произносить слово «х*й».