Единственное, от чего я была свободна — это пресса. Журналистов не пустили дальше туристических угодий. Отец лично сделал краткое заявление: никакой прессы, никаких интервью. Но не всех это останавливало. Я заметила папарацци во время конной прогулки. Пришлось позвонить охране. Их, конечно, убедительно попросили покинуть частные земли, но кататься я тоже перестала.

Мой мир сузился до коттеджа, где жили родители еще до свадьбы. Я вставала утром, варила кофе, забирала у порога свежие булочки. Они тоже были теплые и вкусные, но в пекарне мне нравились больше.

Вспоминая мамины правила, я не прикасалась к телефону, пока завтракала, но потом обязательно лезла в сеть. Именно так с ура пораньше я отравилась известием, что мой брак с Андреем аннулирован. Это было ожидаемо, но все равно больно. Потом меня убивали заявления Марины, которые казались цирком. Снова вспоминая мамины уроки жизни, я старалась не злиться на восставшую жену Андрея. Мне было все равно, где она пропадала пять лет, я не собиралась погружаться в ее глубокий внутренний мир. Но заявления о детях меня добили.

Они хотели детей, собирались завести, но она умерла.

Я разревелась.

Поэтому Андрей не хотел детей от меня? Только от Марины?

Я всегда была игрушечной женой, а она настоящей.

Все важные и особенные события, этапы жизни он хотел пройти с ней.

Не со мной.

Громов отпустил меня и не отпустил ее.

Держал Марину рядом, в сердце и душе все эти годы.

Конечно, он не сможет красиво лицемерить и быстро примет жену назад.

Что останется мне?

Я понятия не имела.

Все еще оставаясь студенткой МГУ, я точно не мгла продолжать сейчас учебу. Отец предложил перевестись на заочное, но это мне тоже не нравилось.

Наверно, моя лучшая роль — это избалованная малолетняя аристократка, которая прячется в замке, когда ей паршиво.

После заявлений Марины в прессе наступила гнетущая тишина.

Если поначалу я еще пыталась бить себя по рукам и старалась не читать много о России, то теперь, как одержимая, каждую минуту хваталась за телефон, обновляя ленту новостей.

Громов мелькал часто. Он проводил важные встречи накануне выборов и под занавес первого срока. Я сладко страдала, изучая по видео его серьезно лицо. Андрей был, как всегда, безупречен. Разве что упрямая морщинка между бровей стала глубже.

Или мне так казалось.

Мама зашла в гости, принесла мне свежий слабосолёный лосось, но от одного вида мне стало дурно.

— Нет, мам, передумала. Унеси его, пожалуйста, — попросила я.

— Уверена? Ты его так любишь.

— Да. От одной мысли о рыбе мутит.

Выдав это, я снова погрузилась в штудирование русских новостных сайтов.

— Лиза, когда тебя были месячные? — без преамбул потребовала мама ответа. По-русски.

Я подняла глаза, пытаясь осознать ее вопрос.

— Вы с Андреем предохранялись?

Прикрыв веки, я невольно покраснела, но дерзко ответила:

— Ты еще спроси, был ли у нас секс.

— Милая, я смотрела новости и фотоотчеты прессы. Про ваш секс мне и без твоих ответов все ясно.

— Мам! — выкликнула я, вскакивая с дивана.

— Ты беременна или просто разлюбила рыбу?

Я кусала губы, смутно припоминая даты.

— Какое сегодня число?

Мама назвала, и я полезла в сумку, чтобы найти ежедневник, в котором были записаны наши с Андреем визиты. На дне еще лежали таблетки. Я больше не пила их после Штатов, полагая, что отсутствие секса — лучшая профилактика беременности.

Ладонь сама легла на живот. Мне не нужны были календари и тетсы. Я знала и так.

Знала, когда и где.

Забеременеть в воздухе от уже почти не мужа — это круто. В моем идиотском стиле.

Наверно, я знала это все время. С той самой минуты, когда Андрей шептал мне нежные слова на высоте десять тысяч миль, позволяя думать, что мы сможем быть вместе по-настоящему.

— Лиза, не молчи, пожалуйста, — вернула меня мама из размышлений.

Я зачесала волосы пальцами и бессильно уронила руки.

— Я не знаю, что сказать, мам.

— Срок совсем маленький? — она все понимала, почти читала мои мысли. Это ведь мама. Она сама принимала роды с акушеркой и знала о беременности все. И меня тоже знала отлично.