Штабс-капитан, хорошо сложенный шатен с карими глазами и Георгием на груди, увидев таковой же у Мити, посчитал его достойным своих откровений и доверительно зашептал:

— Прав Главковерх, нужно железной рукой наводить порядок! Вся эта шваль на митингах очень много о себе понимает. Восстановить смертную казнь, перевешать смутьянов, вернуть сословия…

— Сословия?

— Конечно! Эта сволочь в Питере уравняла нас с быдлом. А иерархия — основа порядка! Мечтаю, чтобы Лавр Георгиевич взял власть…

Поскольку штабс-капитан говорил все громче и громче, стоявший за ним подполковник остановил его, тряхнув за плечо и увел за собой, а оставшийся на месте капитан щелкнул каблуками и поклонился Мите:

— Прошу извинить, наш товарищ контужен и его временами заносит.

— Не беспокойтесь, я хорошо знаю, что такое контузия. Опять же, ничего такого страшного ваш товарищ не сказал.

Капитан оценивающе посмотрел на Митю, пожал руку и ушел вслед за другими.

Митя только хмыкнул ему вслед. Интересные разговоры ходят вокруг Верховного…

Наутро большая часть команды во главе с Михненко погрузилась на подводы и двинулась в сторону фронта. Митю обрядили в солдатскую шинель с погонами вольнопера, выдали винтовку и усадили с унтерами-подрывниками. Первые полчаса они устраивались на грузе, подтыкали и перекладывали, но, наконец, улеглись и задымили козьими ножками размером с хорошую трубку. Потек неспешный разговор, очень быстро свернувший на животрепещущие темы — войну и землю.

Два унтера, по словам Нестора оба из Союза Труда, в который раз препирались с третьим, возчиком, родом, как он сказал, “з-пид Полтавы”.

— Яка ще социлизация? Уся земля мужикам! Кожному — по двадцать десятин, вичне володиння, вид батька до сыну…

— Ну и где их взять, эти твои двадцать десятин?

— Видибраты у помищыкив, и щоб духу их не було!

— Так ты сам прикинь, деревянная твоя голова, вся земля, почитай, у крестьян да артелей, за помещиками мене двадцатой доли. Поделить на всех — полдесятины получится.

— Ничого, пидемо с фронту, подилимо.

— Да ктож тебя отпустит?

— А я и питати не буду. Штык у землю та до хати. Хай паны воюють.

— А тогда немцы тебе не двадцать десятин, а два аршина оставят! И хлеб заберут!

— Не виддам!

— Как же не отдашь, коли штык в земле оставишь? — заржали унтера.

— А отак, не виддам и все!

— Вот ты на полголовы бестолковый!

— Ага, а на другой половине шапку носит! — поддержал второй унтер. — Ну, положим. Но вот гляди, если мы развалим фронт — то и всю страну развалим.

— Нехай…

— Шалишь, брат! Уйдут поляки, туркестанцы, финны, кавказцы…

— Та й хрен з нымы!

— А долги за них ты платить будешь?

— Яки ще долги?!

— Так за кредиты и займы, рублей по триста на каждого, от мала до велика. Вот они уйдут, а все долги тебе оставят, плати, Грицко! Так что мы сейчас не за панов, а за свое бьемся, за землю, за хлеб, за то, чтобы Советы нам новую, хорошую жизнь наладили.

Возчик хекнул, сплюнул в дорожную пыль и замолчал.

***

Государственное совещание у нас случилось в Питере. Временное правительство решило собрать “все организованные силы России”, сколотить из них блок в поддержку себя, любимого и противопоставить уверенно набиравшим силу Советам. Проводить его в Москве, оплоте Союза Труда, было полным безумием, тем более, что в белокаменной базировался Центросоюз. И как раз проходил Всероссийский съезд профсоюзов, причем доброму десятку крупных профцентров даже никуда не нужно было ехать — они и так располагались тут. А в Питере была какая-никакая возможность поговорить без засилья левых.

Ради такого дела Керенского из министров юстиции назначили министром внутренних дел, заодно надеясь на то, что он перетащит к себе некую часть эсеровских лидеров, в особенности тех, кто увлекся масонством. Некоторые повелись, но особой удачей стало явление Брешко-Брешковской, чье личное отношение к товарищу Большеву перекинулось на все “мои” организации. Против Большева хоть с чертом, примерно так.

Собрали также депутатов Госдумы, начиная с первого созыва, земцев, военных, священников, представителей национальных организаций — словом, всех, кто не входил в Советы и жаждал получить кусочек власти.

Говорили в основном за твердый порядок, железную руку, готовность раздавить все попытки сопротивления правительству, войну до победного конца. Говорили вслух, нимало не беспокоясь тем, что озвученное приведет к еще большему отторжению временных от народа. Ну а как еще должны реагировать крестьяне на планы продразверстки, рабочие — на введение казарменной дисциплины на производстве, солдаты — на восстановление смертной казни?

Выступали Гучков, Корнилов, Родзянко, Краснов, Милюков, Керенский… И все в один голос требовали войны до победного конца и позарез необходимого жесткого правления. Для чего полагали необходимым упразднить Советы и заменить их привычным земством, а также ликвидировать все выборные организации в армии и запретить профсоюзы на время военных действий. Сделать же все это должен был военный диктатор, коим подразумевался Корнилов.