— У вас под боком Кузнецк, там уголь, на Алтае железо, все рядом.

— Кузнецкие каменноугольные копи национализированы, железорудное месторождение под Белорецком известно, Гурьевский завод сто лет как работает, — пододвинул мне справку секретарь.

— Думайте. Заведете свой завод — не только маслом торговать будете. А если сил не хватит — зовите в долю государство.

Думали они секунд тридцать, а потом взорвались возгласами и все скопом кинулись выяснять у меня подробности. И то ли от этих криков, то ли от духоты меня повело и только далеко-далеко, на краю восприятия, я слышал голос секретаря:

— Товарищи, вы что! Михаил Дмитриевич человек в возрасте, устал, нельзя так!

Лето 1919

Первый вопрос Митя задал еще в дверях, не раздевшись:

— Как состояние Михаила Дмитриевича?

— Стабильное, — успокоила Наташа.

— Говорить начал?

— Нет, только пузыри пускает. И пачкает пеленки.

Митя наконец выпростал руку из куртки, закинул картуз на вешалку и шагнул навстречу сопящему кульку на руках Ольги.

— Назад, — придержала за локоть Наташа. — Руки мыть.

Счастливый отец вздохнул, послушно сполоснул руки и только потом был допущен к укачиванию и укладыванию Михаила Дмитриевича Внука.

Внизу Аглая накрывала обычные два стола к большому семейному ужину — на восемь взрослых и шестерых детей, не считая новорожденного. Устоявшийся быт в целом не изменился, разве что стал проще. Давно не было веселых застолий с коллегами-инженерами — за редчайшими исключениями гости в последнее время приходили только по делу. В одной из комнат хозблока поставили аппарат Юза и рацию “Норд”. Митя улыбнулся, вспомнив, как заважничал Иван, которого после курсов радиотелеграфистов перевели из артельных сторожей в главного по связи дома в Сокольниках. Терентий же так и занимался автоотрядом московской милиции, поставив дело на недосягаемую высоту.

Понемногу все обитатели дома собирались у раскрытых по летнему теплу дверей на веранду. Все как прежде, разве что два больших проема заколочены фанерой — время такое, заменить пока нечем. Ну, то есть в управлении делами ВЦИК стекло наверняка нашли бы, но отец настрого запретил туда обращаться.

Тем не менее, Митя надеялся избавиться от фанеры в ближайшее время: на заводе Ралле начали выпуск листового и витринного стекла. Прежняя продукция — пузырьки для парфюмерии — пока не очень пользовалась спросом, а вот оконное шло на ура.

В ожидании еды Митя рассказал про события в Никольском и про новую продукцию лаборатории пластических масс. С той же скоростью, что и стекло, покупатели расхватывали пуговицы, бижутерию, чернильницы, а государство закупало рукоятки для шашек и корпуса телефонов.

— Не бедствуем, ширпотреб покрывает все затраты. Сейчас Савва Тимофеевич думает пригласить пятерых немецких химиков, расширяться будем.

Понемногу оживало и расцветало мирное производство, в том числе по госпрограммам. Например, городские артели выпускали позарез нужные гвозди, ими же и рассчитывались за взятый в аренду немецкий гвоздильный станок, полученный за хлеб. Или ставили небольшой посудный завод, как сделал дядя Вася Баландин — государство снабжало металлом и эмалью, а он штамповал тазы, ведра и чайники с кастрюлями. Многие частники брали в прокат швейные машинки, и с каждым месяцем на улицах все меньше попадалось военной формы и все больше — сшитых по моделям Ламановой рубах, брюк и платьев. Но особенно развернулись артели и кооперативы — им-то налоги, как не эксплуатирующим чужой труд, установлили минимальные, наравне с государственными заводами. А настоящих буржуев крепко держали под присмотром профсоюзы и савинковская КБС и многие заводчики, решившие поиграть в локауты и саботаж, сейчас играли в лесоповал.

— Митя, а как там футбол? — прибежал вниз Ванька, самый страстный болельщик в доме.

— “Карболит” — “КСО” 2:1.

— Угу, — Ваня записал цифры в тетрадочку, — а “Мороз”?

— Еще не играли, завтра же.

Три деревни — Орехово, Зуево и Никольское — были среди родоначальников этой игры в России, но после успехов симоновцев и железнодорожников поотстали, а теперь увлеченно наверстывали, устроив общее дерби.

С просека за воротами, где днем катались авто и повозки, на веранду донесло треск мотоцикла, и к прерывистому стрекотанию, усиливавшемуся с каждой секундой, примешалось слабое чувство тревоги. Вечером тут почти не ездили, значит — посыльный, к отцу. А ему врачи запретили работать. Видимо, что-то серьезное.

Мотоцикл прошуршал по щебню и остановился у самых ворот.

— Кто это там? — Наталья слегка отодвинула занавеску, чтобы разглядеть, что делается во дворе. — Мише прописан покой, две недели никого из секретариата не было.

— Ну вот сейчас и узнаем.

Митя открыл дверь, и в прихожую вошел самокатчик, с ног до головы затянутый в скрипящую коричневую кожу.

— Здравия жела… — начал он громким баритоном, но Наташа прервала из глубины гостиной:

— Тише, пожалуйста! У нас больной, и ребенок спит.

— Виноват, — посыльный огладил усы перчаткой с раструбом и продолжил шепотом. — Пакет товарищу Скамову Дэ эМ из Минвоена.

— Мне? Не Михаилу Дмитриевичу? — удивился Митя

— Точно так — вам, без ошибки. От товарища Медведника.

Митя расписался за пакет, мотоциклист козырнул, повернулся через левое плечо кругом и вышел.

Сухо треснула сургучная печать, прошелестел конверт.

— Срочно явиться в распоряжение Нарминвоена, при себе иметь… — недоуменно прочел Митя. — Мобилизация? Меня же должны призвать только в случае войны…