– Он ведь тебе предложение сделал, - напомнила Лида.

– Это не считается. Он же был выпивши. Сделал и забыл.

– Ну, знаешь, - возмутилась Томка, - ты как христианка: не можешь постоять за свои интересы.

– А чего за них стоять? Если любит - сам должен помнить, а не любит зачем он мне? Сама виновата - поверила. Когда выпивши - он не отвечает.

В дверь постучали.

– Войдите!

Появился Скворцов:

– Здравствуйте, это я.

Сказано это было так, словно своим появлением он должен был сразу, безотлагательно, сию минуту всех осчастливить.

– Лидия Кондратьевна, вы готовы? Я, как видите, в полной парадной форме.

Томка хихикнула: Скворцов был в гражданском и выглядел довольно неприглядно. Помятый белый китель с дырочками от погон, коротковатые спортивные брюки, тапочки на тощих вихрастых ногах. От его обычной военной подтянутости оставалась только зеркальная бритость.

– Тамара Михайловна, вы, я вижу, потрясены моим изысканным туалетом.

– Тоже скажете! В военном вы в сто раз интереснее.

– Алмаз чистой воды сверкает и в простой оправе.

Томка залилась русалочьим смехом.

– Люблю ваш смех, Тамара Михайловна! К сожалению, только вы и цените мое остроумие.

– Идти так идти, - сказала Лида.

– Куда ж вы, бедные, по такой жаре?
– спросила Лора.

– В оплот мировой цивилизации - райцентр Лихаревка, - ответил Скворцов.
– Боевая задача - ознакомиться с рыночной конъюнктурой и, если удастся, что-нибудь приобрести. А жара самая нормальная - сорок в тени, пятьдесят на солнце. Я, как тощий петух, жары не боюсь, только чаще кукарекаю.

Томка зашлась окончательно.

– Идемте, Павел Сергеевич, - сказала Лида.

– Ну что ж. До свиданья, девочки, побеседовал бы с вами еще, да видите - нельзя. Будьте здоровы!

Дверь закрылась.

– Ревнует, - сказала Томка.
– Видела, как нахмурилась?

– А ты зачем его заманиваешь?

– Просто так. Дурная привычка. Надо будет над собой поработать. Дружба, я считаю, выше всего, выше даже любви. А мне майор Скворцов даже не особо как-нибудь нравится, просто симпатичен, и не более. Развитый офицер, цитат много знает, и юмор у него есть, я это ценю. Но чтобы что-нибудь такое нет.

А Скворцов и Лида шли под солнцем, по пыльной дороге в сторону Лихаревки.

– Вы сердитесь?
– спросил Скворцов.
– Я что-нибудь не то накукарекал?

Лида засмеялась:

– Кукарекайте себе на здоровье. Мне-то что?

– Если что не так, я готов... Только скажите, куда мне меняться, и я изменюсь, честное слово.

– Никуда не надо меняться. Впрочем, нет, забыла. Сегодня вы сказали: "пятьдесят на солнце". Никогда больше так не говорите. Ведь термометр на солнце показывает вовсе не температуру воздуха, а...

– ...свою собственную температуру, - перебил Скворцов, - а он накален солнцем, конвекция, лучеиспускание и те де и те пе. Все знаю. Это я так сказал, для красного словца. Женщины это любят: "пятьдесят на солнце" - и глаза круглые.

– А вы многое говорите для круглых женских глаз...

– Есть такой грех.

Идти было километра два с половиной. Солнце и в самом деле палило жестоко. Дорожная пыль обжигала сквозь подошвы - наверно, в ней можно было испечь яйцо. При каждом шаге из-под ног поднимались пухлые облачка, похожие на разрывы шрапнели.

Сзади послышались ворчание и лязг.

Они отпрянули на обочину. С кастрюльным дребезгом к ним приближался грузовик, а за ним, до половины заслоняя небо, двигалась желто-серая пылевая завеса. Грузовик дохнул раскаленной вонью, завеса надвинулась, солнце исчезло, дышать стало нечем - густая пыль завладела всем. Это продолжалось несколько минут, после чего наступил как бы рассвет - в видимости и дыхании.

– Ну как вы, живы?
– спросил Скворцов.

– Ничего. Только на зубах скрипит.

– Да, здешняя лессовая пыль, - дело серьезное. Долго не оседает и вообще... Кстати, какое у вас представление об аде?

Она почти сразу поняла:

– "И только пыль, пыль, пыль от шагающих сапог"?

– Правильно!
– обрадовался он.
– Вы, значит, знаете эту песенку?

– Кто ее не знает?

Пошли вперед. "День, ночь, день, ночь мы идем по Африке", - напевал Скворцов. Он втайне любил петь и даже думал, что у него хороший голос, хотя никто, кроме жены, этого мнения не разделял; впрочем, она за последние годы стала колебаться. Когда он пел, то становился сентиментальным, вплоть до щипания в носу. Вот и теперь... "И только пыль, пыль, пыль от шагающих сапог, отдыха нет на войне солдату..."