Да пусть уж татары сожгут адскую скверну вместе с опоганенными храмами!

Великий Спас, ты прости невольное пожелание, пропусти мимо ушей. Ты читаешь на дне души человеческой, и разве желает Киприан несчастья этим людям, как бы ни были велики их грехи! Невольно творят они зло себе, как творят его несмышленые дети. Избавь, господи, от беды их – останови, устраши хана, яви ему лик свой во всей грозе. И клянется тебе грешный митрополит Киприан – своими руками спалит он нечистые пергаменты, воротясь в Москву, неустанными трудами, непримиримостью и проникновенным словом станет выжигать липкую паутину язычества в душах своей паствы – ради ее спасения.

Московские воротники не ведали о бурях в душе владыки, занимало их более приземленное.

– Возы-то эвон какие наворотил, – заметил младший. – Опростать бы, как у всех прочих.

– Пущай везет, не свое небось, церковное, – отозвался бородач, назвавшийся Бычарой. – И без того как бы не проклянул – владыка все ж.

– Владыка – за юбкой княгинюшки нашей вяжется.

– Ты не забрехивайся, молокосос. Третий лишь день, как разрешилась она от бремени. Страх одолел владыку, государыня отъезжает – и он не стерпел, побег следом.

– То-то – следом. Уж замечено: князь в отъезд, а он – в терем ево, коло княгини трется. Чей ишшо приплод?

– Я те вот как тресну по башке бердышем! – рассердился Бычара. – Святая она, все знают. К черноризцам душой льнет, оне и пользуются ее добротой для выгод своих. А слухи эти нечистые враг сеет – штоб государю досадить, с женой развести, с родичами ее поссорить.

– Ты-то почем знаешь? – Младший покосился на бердыш соседа.

– Знаю поболе твово. Ты небось воробьев гонял, когда я в ополчении ходил с князем на Бегича, а после – на Мамая.

– Иде он нынче, князь-надежа? – вздохнул младший. – Жану вон и то кинул.

– Надо будет – он и себя на меч кинет, видал я. А владыка нонешний – катись он подале. Найдем лучше. Сказывают, будто Сергий тайно в Москву идет…

Снаружи привалила новая толпа беженцев, и воротники прервали разговор. Если бы их слышал Киприан, наверное, не удержался бы – проклял.

…На берегу Яузы дружину княгини догнал воин митрополита и просил подождать – владыка хотел проститься. Евдокия велела высадить детей, подъехавший Киприан благословил их, перецеловал в головы. Сунул княгине в руку обернутую шелком шкатулку: «Для Василия». Лицо его смягчилось, огонь в глазах пригас.

– В Тверь поеду, попробую Михаила и новгородцев к Москве склонить. А поможет бог – и Литву подниму на помощь.

– Награди тебя господь, святой владыка, за доброту к нам. – Евдокия опустилась на колени, прижалась холодными губами к святейшей руке. Киприан смутился, осторожно помог ей встать, глянул в мокрые серые глаза:

– Благослови тебя Христос, голубица. Деток береги.

Шагнул было к возку, обернулся, пожесточал лицом:

– Митрию мое благословение передай. Не слушал он меня прежде – пожинает ныне, что сам посеял. Может, теперь послушает? Ехать ему надо, не мешкая, навстречу хану.

Лицо Евдокии помертвело, Киприан нахмурился, повторил:

– Ехать, не теряя часа! Хан покорности ждет, покорную голову он не отрубит. Тохтамыш хитер, себе убытку не захочет. Для его гордыни покорившийся князь Донской – предел вожделений, знамя, коим он станет повсюду трясти. Условия ханские теперь будут жесточе, а торговаться с ним уже поздно – сами виноваты. Но за голову свою пусть не страшится великий князь.

– Скажу, отче, – едва прошептала княгиня.

Тронулся владычный обоз, мамки и няньки расхватали детей, а Евдокия стояла недвижно, глядя на удаляющийся поезд. Красный стал покашливать, потом негромко напомнил:

– Пора, государыня. До ночи нам хотя бы успеть в Берендеево.

В возок Евдокия садилась с сухими глазами. Взяла на руки сына, молча покачивала, глядя в окно на мелькающие сосны.

– Нет! – сказала вслух кому-то невидимому. – В Орду не пущу!

Шесть, а то и семь поприщ считают странники до Переславля, у того же, кто путешествует на выхоленных лошадях, поприща иные. Однако новорожденный требовал ухода и покоя, часто ехали шагом и нескорой рысью, останавливались в попутных селениях, и лишь на четвертый день пути, усаживая княгиню в возок, Владимир Красный весело сказал:

– Ну, матушка-государыня, нынче пополудни увидим Димитрия Ивановича.

– Плюнь чрез плечо, боярин, – посоветовал старый дружинник, но Красный не был суеверным, ибо ни враг, ни смерть пока не смотрели ему в лицо и жизнь не ловила его в липкие тенета и волчьи ямы людского коварства. Он озорно подмигнул Дарье:

– И ты готовь губки. Поди-ка, отвыкла? Может, со мной испробуешь, штоб не осрамиться?

Дарья сердито сдвинула брови, княгиня улыбнулась:

– Ты, Владимир, пошли вперед гонца к Тупику за разрешением.