— Вам за это не влетит от Шереметьевой? Баба она глазастая, — профессор как-то по-собачьи, сбоку, заглянул в глаза Колесникову.

— Давайте так. Или вы соглашаетесь и уходите из приемной. Или дожидаетесь директора, получаете еще одну порцию оплеух и уезжаете в славный город Самару без материалов по Горному совету за одна тысяча Девятьсот десятый год.

Профессор из Куйбышева поднялся, одернул пиджачишко и, лихо подмигнув, вышел из приемной кошачьим шагом отпетого заговорщика.

А в Жене Колесникове раскачивалось непривычное пьянящее озорство. Последний раз с ним такое приключилось несколько лет назад, когда он «выдал» своей начальнице, заведующей отделом хранения Софье Кондратьевне Тимофеевой. И получил при этом прозвище «декабрист».

Колесников легко вытянул себя из кресла и, шутовски заплетая в ходьбе обтянутые джинсами тощие ноги, подошел к секретарше.

— И что мы так ожесточенно печатаем? — Колесников заглянул в какой-то список. — Дело № 4152, Писаревский Евдоким Николаевич. Дело № 4153, Скобельцын Лавр Наумович… Сколько их там? Сотни? Тысячи?

— Поступление в спецхран. Из Управления внутренних дел. За тысяча девятьсот сорок восьмой год. Сожгли бы сразу, нет — сдают. А кому они понадобятся? — Тамара расслабленно сбросила вниз руки и окинула Колесникова лукавым взором. — Слушай, Женя, ты не пьян? Шереметьева всыпет тебе за самоуправство, будь уверен.

— А-а-а… Небольшое отступление от инструкции, — дурашливым голосом проговорил Колесников. — Маленький обман.

— Поднимет шум, это она может.

— А кто узнает? — в тон проговорил Колесников. — Разве ей кто шепнет о моем детском сговоре во славу развития экономической науки? — И, помолчав, добавил: — Не сам же профессор.

Тамара погрозила пальцем и усмехнулась.

— Болтун, — произнесла она. — Отойди. Навалился, дышать нечем.

Колесников отошел, заложив руки за спину и выделывая ногами уморительные зигзаги, словно канатоходец.

Тамара хохотала, поводя головой то вправо, то влево.

В светлых глазах Жени Колесникова искрились бездумные угольки, придавая всему облику отвагу и бесшабашность.

— Послушай, а ты ведь красивый молодой человек, — проговорила Тамара.

— Вы только сейчас заметили? — продолжал паясничать Колесников. — А если я красивый. И молодой. Да еще в день веселого ключика. И прождал больше часа. Так почему бы об этом не сказать всем? А?!

Колесников шагнул к глухой двери директорского кабинета и ухватил черную прохладную ручку.

Захар Савельевич Мирошук обернулся с нескрываемым раздражением на лице. Он же просил Тамару никого не впускать, пока сам не вызовет.

— Я ведь просил, — мучительно поморщился Мирощук и осекся, увидев на пороге эту сявку в посконных штанах с белесыми пятнами на коленях, этого бузотера и скандалиста из отдела хранения, Евгения Колесникова.

— Ах, это вы?! — пропел Мирошук. — И тем не менее я попрошу вас подождать.

— Ни секунды более! — безрассудно, словно с другого берега, проорал Колесников. — Я убил полдня в пятницу, теперь торчу больше часа. Если у вас нет других забот, как отрывать от работы занятого человека, то я… я… — Колесников умолк. Все подходящие фразы сгинули из памяти. Так иногда с ним случается. Надо успокоиться и подождать. Он стоял, тараща на Мирошука яростные глаза с еще скачущими в них бездумными угольками.

— Вот, пожалуйста, — скривил толстые губы Мирошук и повел рукой в сторону Колесникова. — Колесников, Евгений Федорович.

— А… Тот самый? — раздался голос из левой ниши, под самыми окнами, что выходили на реку. Свет, падающий из окна, помешал сразу заметить этого человека. Вероятно, он и был порученец из архивного управления.

Человек покинул свое место и легко, даже слишком легко для такой полной фигуры, шагнул навстречу Колесникову.

— Познакомимся. Моя фамилия Шелкопрядов, Александр Авенирович, — протянул он руку Колесникову. — Я сотрудник инспекции Главного архивного управления.

Колесников пожал ладонь, словно взял в руки толстую лепешку, что недавно наладили выпускать в пирожковой на Речном проспекте, и пробормотал свою фамилию.

— Очень, очень приятно, — загомонил Шелкопрядов и, не выпуская руки Колесникова, потянул его за собой к длинному, похожему на гроб столу, что перпендикулярно вонзался в коротконогий директорский стол.

Тут Колесников заметил Гальперина, непривычно тихо сидящего на диване. И собрался было кивнуть, но Удержался — Гальперин разглядывал свои зашлепанные ботинки, что подпирали далеко не новые сально-серые брюки, и угрюмо сопел, выпустив на грудь подбородок.

— Честно говоря, таким я вас и представлял, — гомонил Шелкопрядов. — Юным, ершистым… В управлении мне сказали: «Поезжай, Шелкопрядов, разберись, что там происходит у Мирошука, не письмо, вопль души». Я и приехал разбираться.

«Мягко стелет Шелкопрядов. Наверняка зарядили его, недаром тут Гальперин, с ним не поканителишь», — тоскливо подумал Колесников. Проказник-бесенок, что владел его настроением там, в приемной, состроил Колесникову рожицу и показал увесистую фигу…

— Поначалу поговорил с Захаром Савельевичем. Кое с кем из сотрудников, — продолжал Шелкопрядов. — Поэтому и не удалось повидаться с вами в пятницу, извините… Должен отметить, что почти все, с кем я разговаривал, самого высокого мнения о вас как о специалисте. И считают, что, с одной стороны, вы безусловно правы…