Но значит ли это, что Братство Сетово полностью отрезало от Силы предвечной свет Озаров? Нет, лиши Богга топлива любви Ея, Силы лиши Его, Премудрость отними Его, и в этом случае конец всего станет неотвратим: finis mundi — и для сущего, и для СоСущего. Да-да всех накроет тьма беспросветная, включая и самих ее служителей-адельфов, дела которых, по мнению профанов, только и нацелены на злодеяния бесовские — погасить на земле сущей свет любви Зовущей и на муки бессловесные обречь всех навечно, а самим жить-сосать-наслаждаться предвечно.

Но не все так просто в подлунном мире. Все начала надобны Дающей для поддержания баланса. Потому как между двух правд помещено человечество: между Лоном и Лоханью. Дай омыться Озару в водах Ее влажных — зачнет в себе Дающая сыновей новых, а старых сметет потопами, ураганами или пожарами. Но это не самое страшное, бывало и такое до установления Ордена — и лемуров жгли, и атлантов топили [276] . Хуже будет, если парочка в себе замкнется. Возлюбится сама в себе беспрепятственно, забудется в наслаждении и… свалит отсюда. Как? Да очень просто — как вошли сюда, так и выйдут: покинут юдоль земную, — и останется на ней даже не лохос бездушный, а биомасса невнятная, а от истинно духовных гельмантов вообще ничего не останется — прах сгоревшего смысла, скорлупа съеденных орехов.

— Нема! Нема! — в страхе от возможного апокалипсиса произнес Платон, приближаясь к символу Братства и осеняя его пятеричным знамением.

Да, такого Кадуцея он еще не видел. И не слышал о том, что сперматический логос может быть наблюдаем без «снятия» головы. Оказывается, может. Значит, как и во всем остальном, никаких возвышенных метафор нет, и все надо воспринимать вначале буквально, и только потом упражнять мозг на предмет символов и аллюзий.

Кадуцей Братства, который и был третьей колонной на масонском запоне, не просто символизировал предвечный баланс полярных сил. Кадуцей не только реальная драгоценность Лона, это живой и даже работающий агрегат Храама, наглядно демонстрирующий способ достижения баланса двух истин.

Но истинный жезл Гермеса отличается от символического тем, что в настоящем Кадуцее на центральный столб нельзя опереться. Он есть поток сперматического логоса, исходящий от сокровенного образа. А посему и два змея, восставшие из бездны вод, не обвивают несуществующий жезл, а поддерживают на определенной высоте диск, отражающий негасимый свет Недреманого Ока. Но главное отличие живого Кадуцея от его изображений заключается в том, что змеи не просто свиваются в двойную спираль, они непрерывно вращаются, как будто обжимая своими телами логоносный поток.

И этот поток сегодня, в день Больших Овулярий, был виден ему, Платону. И выглядит он как настоящий столб света, яркий, меняющийся и какой-то живой. И не просто столб. В нем переплетены образы всех творений Земли, отсюда исходит их смысловая основа, питаемая соками Нижней Волги. Нет, поддерживаемый крыльями и змеями диск не был источником смысла. Диск был зеркалом, в котором отражался желанный Хер, видимая близость которого и приводила в страстное неистовство Мамайю. Но она пребывала в заблуждении. Хер был надежно отделен от ее млечных вод. Он находился в крипте, размещавшейся за алтарной стеной, в охранении грозных стражей. И двенадцать весталок-харин окружали его в безостановочном обхождении. И хоровод, который они водили вокруг Хера, был не пустым ритуалом — без священного танца и возлияний молока девы на его пылающую вершину утратил бы силу творящую огненный фетиш и угас невозвратно. А со смертью главного Дома Божжия, вефиля его сокровенного, прекратились бы и Овулярии Млечной, зачахла бы ее животворная мощь, а с ее исчезновением обратилось бы в прах не только СоСущее, но и всякая тварь живущая. А не станет живущего, кто докажет, что сущее есть?

Кто способен отбросить тень без источника света?

— Одеянием света облачите входящего, — разливался под сводами Храама бархатистый баритон досточтимого и принятого мастера, — отверзете рот вступившему в «», откройте глаза его для нового света, наполните желанием чресла возжелавшего. Нема!

— Нема! Нема! Нема! — хором отвечали стоявшие у боковых стен братья.

Но из всего пышного воззвания Ромка смог услышать только странное отрицание на уркаинский манер «нема».

Происходящего с ним он уже не только не понимал, но и не проявлял к тому никакого рвения. После четырех смертей, падений, удушений, утоплений и сожжений, а под конец и совсем готической выходки по отрыванию собственной головы, прозванной «убором», Деримовичу было уже настолько все по барабану, что, прикажи ему сейчас броситься в кислоту, он, наверное, исполнил бы и это.

Последнее, что он помнил, это кувыркающийся взгляд из собственноручно оторванной головы, взгляд на нечто невообразимое (хотя что из пережитого им сегодня было вообразимым, разве что интродукция и сосальные нежности с принцессой!), на полуженщин-полузмей, одновременно омерзительных и восхитительных, ужасных и пьянящих, нежных и сильных, и, без всяких сомнений, смертельно опасных.

Взгляд оборвался мощнейшей вспышкой, потерей того, что когда-то называлось сознанием, и теперь вот оно, или не совсем оно, проснулось в облепившей его мягкой колыбели.

Боясь открыть глаза, Ромка жадно втянул в себя воздух, отмечая волшебный его аромат, свежий и в то же время немного сладкий. А когда пространство вокруг него расширилось, он понял, что голова его, или то, что ощущалось им как голова, на законном месте, и это место очень даже приятно на ощупь, запах и вкус. Сзади ее подпирали мягкие, но при этом упругие валики, а спереди колыхалось что-то волнующее и желанное. И тогда он открыл рот, и открыл не только для того, чтобы набрать в легкие воздух, — теперь он попробовал на вкус бархатистое ущелье в которое попал его нос, потом продвинулся в нем дальше и лизнул языком теплый сухой бугорок на упругом подъеме. Бугорок, как будто испугавшись касания, чуть втянулся и сделался тверже. А Ромка, ощупав языком окрестности напрягшегося отростка, обнаружил усеянную податливыми пупырышками круглую поляну, которая после нескольких движений языком и пробы ее внешними пиноцитами сосала, заходила вверх вниз, заставляя его рот охотиться за ней. Затем большой мягкий холм шлепнул его по лицу и как-то резко выпал из поля сосальной досягаемости. Тогда он повернул то, что считал головой, налево. Да, так и есть: левая сторона ущелья была образована схожим с правым холмом, лишь немного отличаясь по вкусу и ощущению. Но приложиться к ней он не успел, потому что и этот холм выскользнул из его губ, оставив на них сладковатый привкус райского сада, в то время как на веки ему легли нежные пальцы и, погладив их, потянули вверх.